100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

Я толкнула его в грудь. Двумя руками. Изо всей силы.

Он этого не ожидал, сделал шаг назад, потом еще один — и край пирса оказался именно там, где оказался. Руки взлетели вверх в попытке сохранить равновесие. Не помогло.

Латышев упал в озеро с таким звуком и с таким всплеском, что утки взлетели сразу со всего берега. Секунда тишины. Потом из воды показалась голова. Мокрая. Злая. С ряской на плече.

— Ты что, совсем...

— Да, — сказала я. — Совсем.

Смех поднялся откуда-то из живота, настоящий, неудержимый, такой, который лечит лучше всякого психолога. Я смеялась и не могла остановиться, а Латышев сидел в озере по грудь, смотрел на меня и, кажется, не мог решить, что чувствовать.

— Это было... — начал он.

— Заслуженно, — закончила я, подхватила покрывало, сунула книгу в сумку и взяла Симона на поводок. — Всего доброго, Сергей Юрьевич. Купайся, раз пришел. Освежись!

Симон оглянулся на озеро, коротко, без лишних комментариев тявкнул один раз и потрусил рядом.

— Симон, — сказала, когда мы вошли в перелесок и озеро скрылось за деревьями. — Нас ждут бабушкины пирожки. А то не дай бог эта «злая тетка» возьмет и похудеет с горя.

Пес посмотрел на меня с полным пониманием.

Внутри все горело, но не от злости, а от чего-то сложнее, гуще, что не называлось одним словом и требовало времени, чтобы остыть. В горле стоял комок, который я не собиралась ни признавать, ни тем более выпускать наружу.

Не будет слез. Не будет.

Все слезы по этому человеку я выплакала в пятнадцать лет, в шестнадцать, в семнадцать — в подушку, в дневник, в темноту, когда никто не видел. Тогда казалось, что кончатся они никогда. Но кончились, высохли. И то, что осталось после, оказалось крепче и суше кости.

Он не понимает, почему я такая. Думает, что это дурной характер. Думает, что большой город испортил.

Пусть думает.

Я шла по тропинке, солнце прыгало по листьям, Симон деловито обнюхивал кусты, и где-то позади, на озере, Сергей Латышев, фермер, благодетель и бывший король Сосновки, выбирался на берег мокрый и, надеюсь, немного растерянный.

Вот тебе и гештальт. Закрытием и не пахло, а только подмоченной репутацией.

Глава 6

Медленно вылез из озера, с достоинством, на которое был способен мокрый мужик с ряской на плече. То есть, примерно никакого достоинства.

Вода стекала со штанов, хлюпала в ботинках, капала с волос за шиворот. Берег был пуст. Желтый сарафан и шляпа с широкими полями уже скрылись за деревьями, только смех еще висел в воздухе. Такой смех нельзя сыграть. Он либо есть, либо нет.

Сел прямо на траву и уставился на воду. Утки вернулись на озеро, посмотрели на меня без сочувствия и поплыли по своим делам.

Заслужил, — сказал я себе честно. Слово было точное, и оспаривать его не хотелось.

Люба была права, я сказал глупость. Не первую за эти два дня, третью или четвертую, если считать честно. Злая тетка. Надо же было так ляпнуть. Я имел в виду совсем другое: что та живая, острая, все замечающая Люба никуда не делась, просто спряталась поглубже. Но слово вышло не то. Слова у меня вообще выходят не те, когда рядом она.

Так было и в школе, я пятнадцать лет не думал об этом. Точнее, думать не разрешал, это разные вещи. А сейчас сидел мокрый на берегу, и думалось само.

Первый раз я ее заметил в шестом классе, нет, и раньше видел, но именно заметил в шестом. Она читала на переменке у окна толстую книгу, серьезную, явно не для шестого класса. Все носились по коридору, орали, кто-то в кого-то кидался портфелем, обычная перемена.

А она сидела и читала, и было в ней что-то такое, что я остановился и смотрел секунд десять, пока Вовка Серов не врезал мне мячом по затылку.

Потом я не думал об этом. Потому что Люба Зайцева была полная, а полных девочек в нашем классе не любили. Это был закон, который никто не писал, но все соблюдали. И я соблюдал.

Не потому что был жестоким, хотя, был, наверное, как бывают жестокими все, кто не думает о последствиях. А потому что проще было смеяться вместе со всеми, чем объяснять, почему не смеешься.

В девятом классе Люба написала сочинение про одиночество. Учительница литературы попросила ее прочитать вслух, как образец. Люба встала, поправила очки, которые она тогда носила, и начала читать ровным голосом, глядя в бумагу.

Про то, как можно быть одиноким в толпе. Про то, как люди придумывают себе стены, чтобы не чувствовать. Про то, что смех, это иногда не радость, а защита.

Класс захихикал на третьей минуте. Кто-то написал записку, записка пошла по рядам, сзади зашептались. Я сидел и слушал каждое слово. И думал о том, что она говорит про меня. Сама того не зная, говорит про меня.

Потом, разумеется, выходя из класса, я сказал что-то про Жирного Зайца. Рефлекс. Броня. Та самая, о которой она только что читала сочинение.

Вот такой я был мудак.

Алена появилась в десятом классе, переехала из соседнего района, красивая, легкая, правильная. На нее хотелось смотреть, как смотрят на что-то понятное и безопасное. С Аленой было просто. Она нравилась мне именно этим, никаких сочинений про одиночество, никаких книг у окна, никакого ощущения, что тебя видят насквозь.

Мы поженились через год после школы, как я вернулся из армии. Мать была рада, деревня была рада, я думал, что тоже рад.

Первые два года еще шло. Потом начало медленно расходиться по швам, как расходятся вещи, которые никогда не были одним целым. Алена хотела город. Я хотел землю. Она хотела жизнь, в которой не надо вставать в пять утра и думать про поголовье. Я не умел хотеть другую жизнь.

Про ребенка мы говорили. Она соглашалась иногда, это было в хорошие дни. Потом оказалось, что была беременна и не сказала. Решила сама так сказать эту «проблему», именно проблемой она назвала нашего ребенка, сама.

Сказала потом спокойно, как о чем-то решенном и закрытом. Смотрела на меня и не понимала, почему я так смотрю в ответ.

После этого я простить не смог. Не потому что моральный кодекс, просто это был последний момент, когда стало понятно: мы чужие люди. Окончательно и без вариантов.

Развелись тихо, она уехала. Я остался с хозяйством и с тишиной, которая поначалу была оглушительной, а потом