Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

мокрый, перепачканный, тощий до того, что каждое ребрышко торчало. Один глаз заплыл, на боку запеклась кровь. Он шипел на меня, разевая розовую пасть с молочными иголками зубов, и трясся всем своим жалким тельцем, и всё равно шипел, готовый драться до конца с тем, кто во сто крат больше. Последний из выводка, должно быть. Матери и след простыл, братьев-сестёр звери, видать, уже прибрали, а этот вот, чёрный заморыш, отбивался и не сдавался.

— Ах ты ж, горе луковое, — сказала я ему тихо. — Весь в меня. Помирать собрался, а всё шипишь.

Жить ему оставалось, по всему, недолго. Но я за свой век столько выходила тех, кому жить не оставалось, что рука сама потянулась. Взяла его, шипящего и кусачего, бережно, в горсть, сунула за пазуху, к теплу, к сердцу. Он было рванулся, оцарапал, потом притих, почуяв тепло, и замер, мелко дрожа.

В пещеру я вернулась с прибытком: чёрный заморыш за пазухой и охапка дельного сухого дерева под мышкой, того самого, что выломала по дороге из нутра давно стоящей мёртвой ели, сухого, звонкого, какого мне вчера так не хватало. Ванька проснулся, сел, ощетинился было на чужой запах, а как увидел котёнка, замер. Глаза круглые. Он, верно, и не знал, что бывают такие маленькие звери, которых не надо бояться. Протянул было палец, котёнок зашипел, мальчишка отдёрнул руку и вдруг засмеялся. Коротко, сипло, будто сам испугался этого звука. Впервые я услышала, как он смеётся. Двое найдёнышей разглядывали друг друга, битый мальчишка и битый котёнок, а я смотрела на них и отвернулась, чтоб не показать, как защипало в глазах.

Но рассиживаться было некогда. Теперь у меня на руках было уже двое стылых, малых и беспомощных, и огонь стал нужен не просто, а позарез. Я вытряхнула из-за пазухи высохший за ночь трут, разложила добытое сухое дерево и принялась за дело сызнова, наученная вчерашним.

И на этот раз дерево было правильное. Звенящее. Сухое до самой сердцевины. Я выбрала дощечку, прорезала острым камнем рядом с ямкой щёлку, чтоб уголёк было куда падать, подложила сухой бересты. Накинула тетиву, уперла сверло, прижала сверху камнем и повела лучком, ровно, не частя, всем телом, как качают воду, без конца, забыв про сорванные ладони.

Запахло горелым. В ямке зачернело, задымило, гуще вчерашнего, сильнее. Я не дала себе обрадоваться, не сбавила, гнала и гнала лучок, пока дым не повалил столбом. Тогда остановилась, бережно отвела сверло. В щёлке, на бересте, лежала крохотная чёрная горошина и тлела. Уголёк. Живой огненный уголёк, добытый мной из мёртвого дерева своими руками.

Я переложила его, не дыша, в приготовленное гнездо из сухой травы и пуха, свернула в горсть и стала дуть. Тихо, ровно, снизу. Гнездо задымило, потеплело в ладонях, дым повалил в лицо, ел глаза, а я дула и шептала, как маленькому: ну, давай, родимый, давай, ну. И оно вспыхнуло. Полыхнуло жёлтым, обожгло пальцы, я едва успела сунуть пылающий комок под шалашик из бересты и щепы.

Огонь занялся.

Я сидела на корточках у первого своего огня и ревела в три ручья, как девчонка, чего за собой не помнила лет шестьдесят. Слёзы текли, а я их не утирала, занята была: подкладывала, нянчила слабое пламя, растила его, как растят всё живое. Огонь рос. Лизал щепу, брался за веточки потолще, выпускал в каменный свод первый ласковый дым. По стенам пещеры заплясал тёплый рыжий свет, и впервые наше холодное логово стало похоже на жильё.

Ванька подобрался ближе, заворожённый, и тянул к теплу синие ладошки. Из-за пазухи у меня высунул чёрную мордочку котёнок, повёл носом на дым и тепло. Я усадила обоих поближе к огню, накрыла халатом, а сама села рядом, грея руки, в которые наконец вернулась добытая из дерева жизнь.

Котёнок выполз ко мне на колени, потянулся к огню чёрным носом, к самому дыму, и зажмурился от удовольствия.

— Дымок, — сказала я, погладив его по тощей чёрной спинке. — Будешь Дымок. На дым вон как потянулся, чертёнок. Ну, живи теперь, Дымок. Втроём-то оно сподручнее.

И впервые за эти страшные дни я поверила по-настоящему, что мы и впрямь прорвёмся. Раз есть огонь, будет и всё остальное. Огонь всему голова.

Глава 7

Ванькина наука

Дни пошли за днями, и огонь стал сердцем нашего дома. Я научилась его беречь: на ночь загребала угли в золу, и к утру они тлели, оживая от первой же горсти бересты, так что добывать пламя лучком мне больше не пришлось. У огня всё переменилось. Те же корневища рогоза, печённые в горячей золе, оказались не чета сырым, мягкие, сладковатые, почти как картоха. Я пекла их каждый вечер, и Ванька наедался горячего и засыпал сытый, чего, видать, не знавал отродясь. Дымок отъедался, обживал чёрной разбойничьей мордой нашу пещеру, рана на боку затягивалась. Жильё наше понемногу обрастало теплом, дымом и тремя дыханиями.

Только одними корешками да первой зеленью, что лезла теперь по прогалинам, сыт не будешь. Я это видела по Ваньке. Мальчишка отъелся было на горячем, а потом снова сделался вялый, тонкий, кожа да кости. Растущему телу нужно мясо. И мне нужно, чтоб не свалиться, ведь на мне теперь двое. И котёнку молоко да мясо нужны, а где их взять. Без мяса, без жира нам было не дотянуть не то что до зимы, а и до середины лета.

А вот тут начиналась моя беда. Огонь, корешки, варево, это я умела или могла припомнить. А охоту нет. Не охотилась я отродясь. Была я городская да детдомовская, мясо мне всю жизнь доставалось из магазина либо с рынка, обмытое да обрубленное. Гоняться с голыми руками за зверем, который и бегает быстрей, и видит зорче, да сам зубаст, дело не моё, тут я была что дитя малое. На тех роликах, конечно, ловкие мужики и петли вязали, и ямы рыли, и я смотрела, и вроде запомнила. Да одно дело смотреть из тёплой постели, а другое поставить так, чтоб зверь и впрямь попался. Силков-то я навязала из надёрганного лыка да полосок ремня, а куда их ставить, ума не доложу. Лес большой, а зверь не дурак, по гостям не ходит.

И тут мне открылось, что в дому моём есть охотник посмышлёней меня.

Сидела я на пороге, вертела в руках кривой свой силок и горевала вслух, как привыкла, сама с собой. А Ванька, что молча