Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

наблюдал, вдруг поднялся, подёргал меня за рукав и поманил. Я пошла. Он привёл меня в ельник, где под кустами в траве пряталась чуть заметная тропка, утоптанная мелкими лапами, присел над ней и потыкал пальцем в круглый помёт, в примятую траву, в раздвоенный следок на сырой земле. Потом сложил ладошки, прижал к голове, как уши, и поскакал на корточках, смешно, по-заячьи. Я обомлела. Дитя, что и говорить не умело, объясняло мне, неучу, где ходит зверь и какой.

Он же тут вырос. Он этот лес знал, как я знала свою московскую кухню. Что для меня было дикой чащобой, для него было домом, где всякая тропка, всякий след, всякая ягода имели имя и смысл, пусть и без слов. Я сгребла его, чумазого, в охапку и чмокнула в макушку, чему он удивился и закаменел, не зная, что с этим делать. Видать, не целовали его прежде.

— Ах ты ж умница моя, — сказала я. — Покажешь бабке, где петли ставить? Ты гляди, какой у нас следопыт.

Дальше мы охотились вместе, и был из нас толк. Ванька водил меня по тропкам и переходам, каких я век бы не сыскала, тыкал, где зверь ходит чаще, а я приноравливалась ставить. Не сразу заладилось, что говорить. Первые силки зверь обходил, иные срывал, в иных я сама что-то не так слаживала, петля не затягивалась. Я бранилась, переделывала, училась. Ванька серьёзно следил за моими руками и, бывало, мотал головой, не туда, мол, и показывал, как лучше, ниже, у самой земли, где трава гуще. Учились друг у друга без единого слова, я его науке, он моим рукам.

А на третье ли, четвёртое утро, проверяя поставленное, я ещё издали увидала, что в одной петле белеет что-то серое, неподвижное. Сердце ёкнуло. Я подбежала. В силке висел зверёк, ушастый, поджарый, вроде нашего русака, только покрупнее, и был он мёртв, попался ночью. Первая наша добыча. Первое мясо.

Я стояла над ним, держала за тёплые ещё уши и, дура старая, опять ревела, второй раз за неделю, я, что лет шестьдесят глаз не мочила. Не от жалости, хотя и от жалости тоже. А оттого, что вот оно, мясо, жизнь, что мы дотянем, что я малого накормлю досыта. Ванька прыгал вокруг и верещал, гордый, тыкал в зайца, в себя, в меня, я, мол, нашёл, я показал. И то правда. Петлю-то я связала, да поставил её он, своей наукой.

Свежевать да потрошить я умела, тут наука нехитрая, не охота, это всякая деревенская баба сможет, а я хоть и городская, да видела довольно. Освежевала зайца острым осколком камня, шкурку отложила бережно, на потом, всё в хозяйстве сгодится, а тушку насадила на прут и пристроила над углями.

Когда по пещере поплыл дух печёного мяса, Ванька сглатывал слюну так, что я смеялась. Мы ели в тот вечер, как цари. Горячее, жирное, настоящее мясо, обжигаясь, обсасывая каждую косточку, и я подсовывала мальчишке куски пожирнее, а обрезки да потроха совала Дымку, и тот урчал на весь дом и работал зубами не хуже нашего. Жир тёк по подбородкам. Давно я не видала, чтоб дитя ело с таким счастьем.

В ту ночь мы спали сытые, все трое, привалившись к тёплому боку огня. Я лежала и думала, что не такие уж мы и пропащие. Есть огонь. Есть мясо. Есть у бабки руки да голова, а есть малый, что знает этот лес лучше всякого взрослого. Поодиночке мы бы тут сгинули, а вместе, гляди-ка, живём. Заячья шкурка сохла, растянутая на колышках у входа, первая моя шкурка, начало будущей одёжи. А впереди было ещё долгое лето, и работы в нём непочатый край.

От автора. Спасибо, что вы здесь. Звёздочка и словечко внизу греют не хуже Нюриной печки и помогают книге. Ваша Ж.

Глава 8

Печка

Огонь в пещере, оно, конечно, спасение, да спасение с подвохом. Дня через три я взвыла. Дым. Костёр в каменном мешке без доброй тяги дымит так, что хоть святых выноси. Топишь, а весь дым, вместо того чтоб уйти, копится под сводом, сползает книзу, ест глаза, дерёт горло. Я кашляла, Ванька кашлял, даже Дымок чихал чёрной мордой и тряс ушами. Стены закоптились, в носу чернело. А пуще всего пугал меня Ванькин кашель: дитя и так не крепкое, а тут в дыму сидеть, недолго и до хвори. Так дело не пойдёт, сказала я себе. Не для того я дитя от смерти отбила, чтоб оно у меня от дыма зачахло.

Печку надо. Настоящую, чтоб огонь сидел в каменном коробе, а дым уходил вон, а не нам в нутро. Я в русских печах толк знала, у тёти Глаши в детдоме стояла такая, я при ней выросла, и тепло её помнила, и как она дышит. Вся хитрость в тяге. Огню нужно, чтоб снизу подходил воздух, а дым тянуло вверх и наружу. А куда тут наружу, в глухом-то камне?

Стала я пещеру обшаривать с горящей веткой, водила огоньком по стенам и своду, глядела, где пламя качнётся. И нашла. В дальнем углу, высоко, под самым сводом, чернела щель, тонкая трещина в камне, и пламя моего факела возле неё клонилось вбок, тянулось внутрь. Тяга. Из той щели сквозило, она дышала, уходила куда-то вверх, в толщу горы, на волю. Вот он, готовый дымоход, самой природой проложенный. Надо только подвести под него огонь и направить в него дым.

А чтоб сложить печь, чтоб связать камни и вывести над огнём колпак, нужна глина. Без глины никак. И тут я вспомнила про обрыв у ручья, мимо которого хаживала по воду. Пошла, копнула острым камнем сырой бок берега, и под дёрном, под песком, открылась она. Глина. Жирная, плотная, серо-бурая. Я взяла комок, помяла в пальцах, скатала колбаской, согнула. Не крошится, тянется, держит. Хорошая глина, гончарная. Я аж засмеялась там, на берегу, одна. Потому что это была не просто печка. Это были горшки, миски, всё, чего нам так не хватало. Целое богатство лежало в сыром этом берегу и ждало рук.

Натаскали мы глины. Натаскали и камня, плоского, какой я выбирала по руке. Ванька таскал что помельче, серьёзный, сопел, пыхтел, гордился делом. Дни напролёт я лепила, как в детстве лепят из грязи, только всерьёз. Сложила из камня в углу, под самой щелью, короб, топку, бережно промазала глиной все зазоры меж камней, чтоб не сквозило