Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

когда оно закипело, забулькало, пошёл по пещере такой дух, что у меня самой подвело живот, а Ванька встал над горшком и не отходил, втягивая носом пар, сглатывая. Сварила, остудила малость, налила ему в новую плошку, подула. Он хлебал горячее варево, обжигаясь, торопясь, и глядел на меня поверх плошки такими глазами, что я опять чуть не пустила слезу, да удержалась, хватит уж, разревелась тут бабка по всякому поводу.

Горячая похлёбка. Впервые за бог знает сколько времени мы ели не печёное всухомятку, не сырьё, а варево, по-людски, из посуды. Дымку плеснула в плошку отвару с мясной мелочью, он лакал и жмурился. Сидели мы втроём над горшком, хлебали по очереди, грелись изнутри, и это был, я вам скажу, царский пир.

С того дня жизнь наша круто переменилась. Горшок, он ведь не просто горшок. В нём варят и парят, в нём носят и хранят воду, в нём топят жир, в нём настаивают лекарственный отвар. С посудой мы из голодных погорельцев разом сделались хозяевами. Я после налепила ещё, и побольше, и поменьше, набила руку, и пошла у нас в дому настоящая утварь.

А впереди дел не убывало, прибывало. Обуться надо, это первое, потому что в моих тапках душа уже не держалась, а Ванька и вовсе бос, по камням да колючкам, того и гляди ноги собьёт. С обувки и за одёжу примусь, благо шкурки помаленьку копились. Корзины надо плести, не в горстях же ягоду таскать, как нынче. И дров на зиму запасать, гору дров. Лето катилось своим чередом, тёплое, щедрое, обманчивое, а я за всеми хлопотами не забывала: оно не вечно. И всякий божий день что-нибудь да делала к зиме.

Но в тот вечер я о зиме не думала. В тот вечер у нас был первый горшок и первая похлёбка, и этого счастья мне покуда хватало через край.

От автора. Понравилось, как баба Нюра управляется? Черкните пару слов в комментариях, а звёздочка очень выручает книгу. Спасибо, что читаете.

Глава 10

Обуть малого

К середине лета встал передо мной вопрос, какой я всё откладывала, а дальше откладывать стало нельзя. Обувка. В своих московских тапках я истоптала последнее, подошва отвалилась, я их подвязывала лыком, смех один. А Ванька как был, так и бегал бос. Ноги у мальчишки задубели, конечно, привычные, а всё одно по острому камню, по колючке, по сучьям недолго и распороть ступню, а рана в нашем житье дело нешуточное. Надо было обувать. И одевать, покуда тепло, чтоб к холодам встретить зиму не в халате да сорочке, а по-людски.

И вот тут, впервые за всё, я была не в гостях, а у себя дома. Шить да чинить я умела, как мало кто. Шестьдесят лет я обшивала да обштопывала своих детдомовских, латала локти и колени, перешивала, подрубала, садила пуговицы, столько игл переломала, что и не счесть. Руки мои это помнили крепко, не то что огонь да охоту. Беда была не в уменье. Беда была в том, что ни иглы у меня, ни нитки, ни путной кожи, ни ткани, а только звериные шкурки да трава кругом. Ну да мастеру дай хоть что, он и из того сладит.

Перво-наперво иголка. Без иглы какое шитьё. Я взяла кость покрепче, от давешней добычи, расколола камнем, выбрала тонкую щепку и долго, терпеливо вытачивала её об шершавый камень, обтачивала, заостряла, на толстом конце процарапала ушко острым осколком. Провозилась полдня, две сломала, третья вышла. Игла. Костяная, грубая, а годная. Тут же сладила и шило, проколку, чтоб дырки бить в твёрдой коже, где иглой не возьмёшь.

Нитка нашлась там же, где мясо. Жилы. Я ещё раньше, потроша добычу, приметила вдоль хребта да по ногам белые тугие жилы и, по хозяйскому наитию, не выбросила, насушила. Теперь размочила, разбила камнем, расщепила на волокна. Крепче такой нитки для кожи и не сыщешь, хоть весь магазин обойди. Жилка тянется, не рвётся, в коже сама засыхает намертво.

Шкурки я выделывала, как умела, по наитию да по памяти. Скоблила с мездры остатки сала и плёнки острым камнем, мяла, тёрла, разминала через сук, чтоб не задубели колом, втирала жир, подсушивала над дымком. Не сказать чтоб выходила настоящая мягкая замша, какую делают мастера, тут наука долгая, своя, я её только нащупывала. Но кожа получалась годная, в меру мягкая, ноская.

А обувку я задумала простую, какую и прадеды наши нашивали: поршни. Кусок кожи по ноге, собрать по краю на ремешок, стянуть, обернуть вокруг щиколотки, вот тебе и башмак, мягкий, по ноге, тихий. Первый блин, ясно, вышел комом: скроила не так, мала, тесна, шов не туда пустила. Распорола, раскинула умом, выкроила сызнова, по Ванькиной ноге, обведя ступню на коже угольком. Второй раз вышло.

Села я перед мальчонкой и обула его. Он сидел тихо, во все глаза глядя, как я заворачиваю его исцарапанные ноги в мягкую кожу, затягиваю ремешок, и не понимал, что это и к чему. А как поставила его на ноги в новых поршнях, он сделал шаг, другой, потопал, удивлённо, недоверчиво, и вдруг припустил по пещере вприпрыжку, пробуя обновку, и засмеялся тем своим сиплым, ещё непривычным смехом. Я сидела на полу с иглой в руке, дура старая, и любовалась. Скольких я обувала-одевала на своём веку, а такой радости что-то не упомню. Будто и не Ваньку обула, а саму себя, маленькую, когда-то в детдоме, в первые в жизни целые ботинки.

Себе я тоже скроила поршни, и стало нам ходить по земле не в пример легче. А там взялась и за одёжу, безрукавку из шкур мастерить, на холода. Только чем дальше, тем яснее я понимала: на одних жилах да шкурах далеко не уедешь. Нужна нить помягче, потоньше, и побольше, и не из зверя, а попроще, чтоб не зависеть от того, поймаю я кого или нет. Нужна пряжа. Травяная.

Я давно приглядывалась к крапиве, что вымахала по сырым местам мне в рост. Знала смутно, и из детства, и с тех же роликов, что в её стебле прячется крепкое волокно, из какого исстари вили и нити, и верёвки, и даже холстину ткали. Полезла рвать, и, ясное дело, ожглась по самые локти, зашипела не хуже Дымка. Намахалась, нахваталась волдырей, пока не сообразила брать её привядшую, через тряпицу. Стебли ободрала, размочила, потрепала, выскребла из них волокна, длинные, серые, шелковистые, и попробовала ссучить. Вышла первая