Ангельское личико - Лили Феррари

— Я не заключаю пари, — холодно ответила девушка.

Старик снова рассмеялся, на этот раз низко и мягко.

— У тебя есть характер, — произнес он спокойно. — Мне это нравится.

— Не ваше дело, какой у меня характер! — разозлилась Марионетта. Но машина уже подъехала к кафе «Империал» и мягко остановилась. Марионетта выглянула в окно. Внутри все еще горел свет, и она могла различить четыре фигуры, сидящие за столом, там, где она совсем недавно оставила отца, брата и деда. Кто-то к ним присоединился…

Девушка сердито пролезла мимо старика и вышла из машины.

— Папа! — крикнула она, вбегая в кафе. От ее стремительности громко зазвенел колокольчик, перепуганная кошка шмыгнула под стол. — Папа… — Она замолчала.

Четвертым за столом сидел не кто иной, как Пират, страшный Кармело Моруцци. Он с интересом взглянул на Марионетту, а потом на вошедшего следом за ней старика.

— Папа, — сказал он, — мы тебя ждем. Томмазо поставил кофе.

Марионетта заметила, что каждый из членов ее семьи — брат, отец, дедушка — смотрит на старика по-своему: Антонио — с тупым изумлением, Томмазо — с гневом, а дедушка… Он поднялся, и на его лице читалось выражение такого беспредельного ужаса, какого раньше Марионетте никогда не приходилось видеть.

— Альфонсо Моруцци! — выговорил дед, и в тишине кафе его голос показался дрожащим и слабым.

Вошедший тоже взглянул на него и жестко усмехнулся.

— Франко Перетти. Давненько не виделись.

Время, казалось, остановилось, а два старика не отводили друг от друга глаз. Один — в потрепанном свитере и старых брюках, другой — в прекрасном пальто из верблюжьей шерсти, руки в перчатках покручивают новый котелок.

Первым заговорил Альфонсо Моруцци.

— Время подоспело, приятель, — заметил он.

Франко весь сжался.

— Нет… — Голос его дрожал. — Нет, Альфонсо, еще нет…

— Боюсь, час расплаты наступил. — Альфонсо Моруцци начал снимать перчатки, аккуратно сдергивая их по очереди с каждого пальца. — Я пришел получить с тебя долг.

Франко, лицо которого приобрело странный серо-восковой оттенок, неожиданно опустился на стул. Марионетта обеспокоенно шагнула вперед.

— Дедушка, давай я тебе помогу…

Но дед поднял дрожащую руку.

— Нет, Марионетта, — заговорил он, внезапно с ненавистью взглянув на своего противника. — Сделай мне одолжение, Моруцци.

Альфонсо вопросительно поднял брови.

— Отпусти ее! — решительно произнес Франко.

— Марионетту? — Альфонсо Моруцци повернулся, чтобы взглянуть на девушку. — Она очень красива, твоя Марионетта.

— Отпусти ее!

Старик пожал плечами.

— Хорошо. Мой шофер отвезет ее домой.

— Я не поеду в вашей поганой машине! — выкрикнула Марионетта. — Я хочу остаться здесь, я хочу знать…

— Делай, как тебе говорят! — приказал отец. Таким резким тоном он никогда с ней не говорил.

— Но я не хочу…

— Иди!

Девушка на мгновение растерялась, не зная, как поступить. Здесь, за столом, сидели люди, которых она любила больше всего на свете. И с ними должно было случиться что-то ужасное, а ее отсылают прочь! Альфонсо Моруцци едва заметно кивнул сыну, и Кармело-Пират встал, молча прошел к двери и открыл ее перед Марионеттой. Он вежливо склонил голову, не сводя с девушки единственного глаза. У Марионетты не оставалось выбора. Круто повернувшись, она вышла на темную улицу и резко плюхнулась на сиденье машины. Водитель захлопнул за девушкой дверцу, обошел автомобиль и сел на свое место. Машина тихо тронулась, выезжая с Олд-Комптон-стрит в направлении ее дома.

1948 год

Каблуки Марионетты стучали по кафельному полу коридора. Мимо прошла медсестра и улыбнулась. Девушка ответила ей жизнерадостной улыбкой, хотя на душе у нее было скверно. В четвертой палате этой итальянской больницы лежала мама, и с каждым днем становилось все очевиднее, что она отсюда не выйдет.

У дверей палаты Марионетта замешкалась. Какой странный мир: тихие голоса женщин, которые разговаривали друг с другом с кроватей, шорох крахмального халата сестры, осматривающей больных, — реальное сочетание смертельного спокойствия и организованной суеты, привычное для заведений, куда люди поступают надолго. Марионетта внимательно следила, как молоденькая сестра (сама она всегда мечтала об этой профессии) проверяет пульс у пациентки, спящей на кровати около двери. Пальцами одной руки мягко касалась исхудавшего запястья, а в другой руке держала секундомер и считала про себя. Медсестра казалась частью этой жизни, она может с ней справиться. Она выполняет работу, важную для людей! Марионетта вздохнула. Всякий раз, когда она пыталась объяснить это матери, Франческа хмурилась и говорила:

— Но кафе тоже важно, глупышка! Кормить людей — разве это не важно?

Объяснить ей что-либо было невозможно.

Марионетта медленно прошла через палату к кровати, на которой лежала мать. Девушка терпеть не могла приходить сюда, но даже сама мысль об этой неприязни наполняла ее таким чувством вины, что прямо из больницы она всегда шла к отцу Джозефу на исповедь. Как может она быть настолько эгоистичной и жестокой? Бедная мама умирает, а сама она только и думает об удушливой атмосфере смерти, ослабевшем теле матери на подушках, о ее груди, вздымающейся при каждом тяжелом вздохе, и своем отчаянном стремлении поскорее уйти из больницы. Уйти из этого грустного места в мир, где светит солнце, полно здоровых молодых людей, радующихся жизни и получающих от нее удовольствие. Грех, конечно, так думать, но почему тогда все эти мысли постоянно приходят ей в голову?

— Цветы! — Мать с трудом устало улыбнулась. — Очень милые!

Марионетта, как примерная дочь, поцеловала ее в лоб.

— Поставить их в воду?

— Оставь. Сестра потом позаботится. — Франческа махнула тонкой, как у скелета, рукой.

Марионетту поразила перемена, произошедшая в матери за одни сутки. Тело еще больше съежилось, голова на тощих плечах казалась огромной, глаза в черных впадинах лихорадочно блестели. «Почему, — подумала Марионетта в сотый раз, — почему смерть так жестока?»

Франческа протянула к ней руку и с таинственным видом поманила к себе. Дочь с тревогой склонилась к ней.

— Придвинь стул, — попросила мать, борясь с кашлем, — я хочу тебе кое-что рассказать…

Проходившая мимо палатная сестра улыбнулась девушке.

— Не задерживайся, дорогая, — посоветовала она, — мы не хотим, чтобы синьора устала. — И величественно выплыла из палаты.

Марионетта придвинула стул поближе к изголовью.

— Я слушаю, мама.