Острые предметы - Юлия Устинова

Вот — какого Вову бы в президенты.

— Как ты его опять уложил? — Женька возвращается, примерно, через полчаса и проверяет сына.

— В смысле? — я по-прежнему сижу на ковре. — Сказал, типа, ложись. Он лёг и уснул. А как ещё надо?

— Ну это понятно. Просто… удивительно даже. У мамы он не засыпал, пока без ног не падал. Со мной тоже с переменным успехом. — Женя сзади подходит и опускает ладони мне на плечи. — Что за секрет, а, Саш? — по кайфу меня массирует.

— Да какой секрет? — накрываю ее ладони. — Я в душé без понятия. Я с детьми, что ли, общался когда-то? Просто мы парни — народ конкретный, — задираю к ней голову. — Делаем, что положено, и не задаем лишних вопросов. Иди ко мне.

Женя наклоняется и целует меня, рассеивая все мои сомнения и загоны.

— Не все такие, Саша, — еще раз чмокает.

— Значит тебе несказанно повезло с нами, — ловлю ее за руку, когда выпрямляется. — Ты долго еще будешь?

— Ну с час посижу. Такая ткань скользкая, я ее вообще собрать не могу. А там еще два слоя. Терпения уже не хватает.

— Выброси, купим готовое, — нарочно говорю.

— Совсем обалдел?! Столько труда! — возмущается.

Я поднимаюсь и угораю.

— Шучу же, Женя-искусница. Сиди, шей, кайфуй. Я пойду собаку выведу. За сигаретами схожу.

В прихожей натягиваю джинсовку. Лезу в карман. Ключи от Жениной квартиры проверяю — на месте. Обуваюсь и выхожу, а Женя следом выскакивает.

— Купи молоко, Саш! На утро у нас нет.

— Ладно.

Я все больше задаюсь вопросом, для чего курю. Это не то, чтобы привычка. Не знаю… Средство убить время? В тюрьме так оно и было. А сейчас мое пристрастие — не больше, чем плохой пример для ребенка, и действенный способ угробить здоровье.

Надо бросать.

С этой мыслью я прошу на кассе магазина пачку “Парламента”. Не блатую, просто от “Бонда” в последнее время одна горечь во рту. И на душе от нее тоже никуда не деться.

40

Александр

Я открываю холодильник и ставлю на полку молоко в тетра пак — обычное разобрали.

— Кто там на кассе сегодня? Настя?

Склонившись над зеленой тканью, Женя выполняет ручные швы и подслеповато щурится.

— Да.

Задираю голову и вспоминаю, что снова забыл про лампочку. Шестьдесят ватт жестко грузят зрение. Завтра надо срочно поменять.

— И что ты купи-ил? — крадучим тоном выводит, вытягивая руку с иглой.

— Как что? — моргаю заторможенно. — Молоко. Ты же сказала.

— А еще? — с той же непонятной интонацией меня допрашивает.

— Сигареты. Презервативы, — отвечаю растерянно.

И Женя сокрушается:

— Блин.

Я задумчиво разглядываю ее.

Настя…

Помню, что в прошлый раз, когда мы с Женей и Мишкой отоваривались в ее смену, моя Андрианова пулей из магазина вылетела, а потом шла полдороги взвинченная и непонятная. Я еще спросил, что случилось. Она отмолчалась.

— Да что не так с этой Настей? — озвучиваю свои подозрения, встав у окна и глядя на нее сбоку.

— Да всё так. Просто… Ай! — уколов указательный, Женя откладывает работу. — Просто она… — толкает палец в рот и неразборчиво лопочет: — Она сестра Олега. Это она нас познакомила.

— Коллега — сводня, — отражаю в не самых радужных чувствах. — Ясно теперь, почему ты вечно гасишься от нее в магазине.

— Я не гашусь. Но мы же с ней дружим, — втолковывает Женя, опустив уголки губ. — Она деревенская, с Буранного… — и осекается. — Дружили… то есть. У меня больше нет подруг.

— Погнала на тебя из-за братца подруга, да? — не могу удержаться от укола.

Как будто Женьке мало травм и шрамов.

— Нет. Но дала понять, что обо мне думает.

Ее ответ и тон — такой безропотный и тихий, — лишь подливает бензин под закипающий котел моего раздражения.

Меня до сих пор троит от того, как брат ее подруги Женю катал по ночам, что имел на нее виды, да и просто от того, что он или ещё кто может тупо сесть в свою тачку и уехать куда глаза глядят. На все четыре стороны.

— А что она о тебе до этого думала? Что ты городская, с квартирой, да? Что вся такая правильная, хозяйственная, самостоятельная, сама себя обеспечиваешь, и брата можно удачно пристроить? — ревниво зужу и топлю с упорством, блядь, камикадзе.

— Я так плохо не думаю о людях, Саш, — Женя обижается и демонстрирует задетую женскую гордость: — И я все-таки смею надеяться, что могу кому-то понравиться просто так, а не из-за квартиры.

Трясу головой от досады. Стиснув зубы, делаю усилие, чтобы перестать психовать на себя же — еблана. Ведь понимаю, что мое недовольство собой — отстойный предмет для ссоры с девушкой. Я вообще не хочу ругаться. Но дерьмо так и лезет изнутри.

Гашу. Сглатываю. Гашу.

— Конечно, Женя, — тяну виновато. — Я не то имел в виду. Просто… — хмыкаю и пробую обернуть все в пошлую шутку: — В следующий раз возьму десять пачек резины в ее смену. Надеюсь, сестра передаст кому надо, какая ты у меня плохая девчонка, поняла?

Я не жду, что она переключится или улыбнется. Как и того, что взглянет на меня вот так, по-матерински, что ли: жалеючи, мягко и обеспокоенно.

Горло сводит. Я морщусь, тру висок, отворачиваюсь. Достаю граненый, спускаю воду в кране, наливаю до краев и выпиваю половину. Потом сажусь к столу, верчу в пальцах полупустой стакан и концентрируюсь на нем.

Вода всегда стремится принять свою форму.

И во мне тоже многое возвращается, восстанавливается, занимает прежние оболочки. Но не все бы я сам хотел вернуть.

— Что с тобой, Саш? — Женя накрывает и заставляет замереть мои пальцы, ковыряющие грани.

— Всё нормально.

Женя сжимает мою ладонь. Пропускаю ее изящные пальцы между своими.

— Обычно, когда я так отвечаю, тебе не нравится, — справедливо замечает.

— Нет, правда, — я улыбаюсь — такая она у меня умница. Как же мне с ней… Эндорфины шпарят по венам. Вдыхаю, расслабляюсь. — У нас всё в порядке. Все хорошо, — говорю не ради отмазки.

Так оно и есть. Хорошо, правильно, лучше и быть не может.

— У нас — да, — соглашается Женя, но не со всем: — А у тебя?

А я даже не знаю, с чего начать. Как тут объяснишь? Самому бы разобраться.

— Я же сказал. Все хорошо, — тверже повторяю и киваю на машинку: — Унести?

— Да…

Вскоре в комнату перебираемся.

Ублажаю Женю перво-наперво, в ручной режиме и медленно трахая на боку. Ей так