Острые предметы - Юлия Устинова

ноги становятся ватными от того, как Саша на меня смотрит: с желанием, с нежностью, но больше в его взгляде какой-то невыразимой щемящей преданности. — Я тоже укололся, Женьк, — сообщает он, раздувая крылья носа. — Раскумарило так, что… сам не верю.

— Почему не веришь?

— Думал, так больше не смогу. Ни с кем… Да даже не думал, что буду нуждаться.

— А я вообще не знала, что так бывает, Саш… Ты мне показал…

Саша смотрит на мой рот. Я тянусь к нему, привстав на носочки. Сливаемся губами под раскаты грома.

Я льну к нему, целую с полной отдачей. Я хочу, чтобы он нуждался во мне так, как я нуждаюсь в нем. Мне не нужна его помощь, только он сам. Я хочу, чтобы он полюбил меня. Эгоистично, жадно хочу, чтобы он любил меня, чтобы говорил, что любит. Меня одну. Всегда. Очень-очень хочу. И понимаю, что на меньшее я уже не буду согласна. Но он… он все время… как будто в чем-то сомневается?

39

Александр

Чем больше мы имеем, тем больше хочется. Только одному деньги нужны, а другому — смирение.

Монах Силуан Афонский

— Жень, закройся, — тормошу за талию спящую Женьку.

Она медленно садится. С закрытыми глазами, прикрываясь одеялом, натягивает ночнушку и почти на ощупь плетется за мной в прихожую.

Обуваюсь. Беру сигареты, зажигалку, ключи от хаты. Расталкиваю по карманам.

Проморгавшись спросонья, Женя до кучи вручает связку от своей квартиры.

— Вот, — хватает меня за руку и толкает в ладонь дедов экземпляр. — Смотри. Это ключи. Берёшь их и закрываешь дверь, а я сплю, — бурчит крайне умилительно.

По утрам она всегда медлительная и ворчливая, а еще жаркая и податливая — дело двух минут.

Свободной рукой сгребаю Женю под ягодицей через сорочку.

Еще одно мое маленькое достижение — трусы она по ночам носить перестала.

Что уж там? Какой я сам — такие и победы.

Бросаю взгляд на часы, уже собираясь забить на свой утренний ритуал и вернуться с ней в постель. Но… сдерживаюсь. Скоро бой. Нужно быть в форме.

— А вон как надо? — наклоняюсь и утыкаюсь лицом ей в шею, где так пахнет сонной сладостью.

Прихватываю губами теплую кожу, а Женя меня отчитывает:

— Если ещё раз разбудишь меня в пять утра, я тебя поколочу. Зачем ты так рано встаёшь, Саш? — возмущенно стонет, позволяя себя целовать.

— Пошли со мной, покажу? Вместе побегаем, — поднимаюсь губами к уху.

И Женя отпихивает меня с напускным бухтением:

— Хорошего дня.

— До вечера, — притянув ее, целую по маршруту: щека, висок, за ухом. — Иди высыпайся.

Она закрывается. Но ключи я взял.

Женя уже давала мне их, когда Мишку забирал из садика те пару дней перед ее отпуском, только без дополнительных санкций я больше к ним не прикасался.

Домой захожу, чтобы забрать Пса и захватить скакалку. Стараюсь не шуметь. Мама еще не встала.

Дождя нет. Хотя тучи как и всю предыдущую неделю серой массой давят на голову. И лето на исходе. Самое время садиться и писать сочинение, как я его провел.

Отлично провел, хоть и странно.

В начале июня еще жил по режиму: подъем, зарядка, утренний туалет, развод на работу.

В середине августа, примерно, то же самое и по названию, да и по сути.

Как и десять, и четыре года назад при любой погоде направляюсь на школьный стадион. Но сначала Псу даю возможность сделать свои грязные дела на площадке для выгула. После двигаю к турникам, привязываю собакена, чтобы не отвлекал меня и не путался под ногами, и мотаю несколько кругов вокруг футбольного поля.

Дальше тоже все на автомате: подтягивания, отжимания, прыжки со скакалкой.

Настроение тоже скачет. В душе уже привычный разлад.

Я знал, как жить с теми эмоциями — негативными. Учусь жить и с теми, и с этими — забытыми, яркими, подлинными. И хоть по науке минус на плюс даёт минус — ни хрена подобного.

Чувства окрыляют. Вот только я не смогу взлететь полноценно еще ближайшие несколько лет.

Каких-то два месяца назад я считал УДО едва ли не благодатью, а теперь понимаю, что это лишь иллюзия свободы, еще одна чертова клетка — просто больше. Невидимый октагон, полный соблазнов, где главный — самая обычная жизнь, в которой ты принадлежишь себе полностью, не думаешь о ебаных судебных предписаниях и последствиях их невыполнения. Где, в принципе, о свободе не думаешь, потому как она в таком же доступе, как и воздух, и солнечный свет находится. И речь не о вседозволенности идет, а об ответственности, которую я способен взять на себя и в которой меня ограничили.

После тренировки возвращаюсь домой.

Душ. Мама уже завтрак готовит. Ем, переодеваюсь, хватаю ключи от дворницкой. И в бой. С метлой. Нахуй.

Вечером все тоже стабильно — но это уже исключительно в самом положительном смысле: выгуливаем с Мишкой Пса, пока Женя ужин готовит; ужинаем; играем с малым на ковре во все, что ему в голову придет, пока Женька строчит на машинке.

Когда время близится к отбою, веду его в душ.

— Какой хороший нянька у нас, да? — Женька приходит, чтобы достать для Мишки чистое белье.

Сцепив зубы, думаю о том, как же точно она выразилась.

Нянька.

Усатый приживалка, сосед, ночной гость. То ли дядя, то ли кто — хер пойми. Зову Мишу пацаном, малым, мужиком, парнем… Потому что “племянник” — никуда не годится.

Я уже сам запутался, кто мы с ним друг другу, хотя предложения своего отзывать не намерен. А Женя не спешит его принимать. Да и правильно делает. Что с меня взять? Ни кола, ни двора, а еще в папаши набиваюсь.

Нет, конечно же, она так не думает. Ее чувства я знаю. Я ими спасаюсь, когда накатывает безысходность.

Женя — как открытая книга, прозрачный ручей, как самый чистый источник. Я пью и не могу напиться. Смотрю и не могу насмотреться. Я беру и не могу насытиться. И я пытаюсь отдавать изо всех своих сил, чтобы не только черпать, но и восполнять. Но что с меня взять по факту?

— Мы сами, — забираю у нее одежду для пацана. Ну вот опять. — Иди делай свои дела, — выпроваживаю ее обратно на кухню.

Миша прыгает в кровать. Укрываю его, желаю спокойной ночи.

Почти без звука смотрю новости, потом на “НТВ” переключаю и уже сажусь на пол перед телеком, чтобы лучше слышать. Жириновский разносит студию политического телешоу. Угораю. Соглашаюсь. Снова