Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

дольше я читаю, тем яснее становится одно: вас держали в слабости не как больного мужчину в доме с дурной родней. Вас держали как стабильный режим распределения власти. Пока вы были официальным хозяином, но фактически не могли влезать во все, у каждого была своя кормушка.

— Тетка.

— Да.

— Орин.

— Да.

— Ардейры.

— Да.

— И, возможно, еще полдюжины людей, о которых мы пока не знаем.

— Именно.

Он молчал секунду-другую. Потом сказал:

— Значит, сегодня, когда меня назвали способным возвращать себе управление, мы ударили не по одному человеку. Мы ударили по системе распределения выгод.

— И именно поэтому следующие дни будут грязнее предыдущих.

Он кивнул.

— Знаю.

Я подняла на него взгляд.

— И все еще собираетесь предлагать мне «уйти в тень»?

Угол его рта дрогнул.

— Нет. Уже нет.

— Это еще почему?

— Потому что вы были правы.

— Опасная фраза. Повторите.

— Не наглейте.

— Уже поздно.

Он откинул голову на спинку кресла и на секунду прикрыл глаза.

— Вы не можете прятаться за моей спиной, потому что для них это и будет победой. И потому что, если я попытаюсь убрать вас из центра удара против вашей воли, я стану делать с вами то же, что они делали со мной: решать за человека его способ выживания.

Я несколько секунд просто смотрела на него.

Вот и все.

Вот это и было главным отличием.

Не любовь даже.

Не поцелуи.

Не темная мужская притягательность, которую так любят воспевать те, кому скучно без проблем.

А именно это: он понял, что защита, купленная ценой чужой воли, слишком похожа на прежнюю клетку.

И именно в этот момент я впервые по-настоящему ощутила не только чувство к нему. Равенство.

Опасное. Настоящее. В этом доме — почти неприличное.

— Хорошо, — сказала я тихо.

— Что «хорошо»?

— То, что вы наконец дошли до самой важной части.

— Как великодушно с вашей стороны.

— Не обольщайтесь. Я все еще могу испортить вам вечер характером.

— А я вам — здравым смыслом.

— Врете.

— Да.

Он открыл глаза и посмотрел на меня уже без прежней тяжести. Нет, усталость никуда не делась. И боль тоже. Но что-то в нем перестало все время ждать удара в спину прямо изнутри дома. Это было видно. Почти физически.

Я подошла ближе и села на край стола напротив него.

— Скажите честно, — спросила я. — Что вас сегодня напугало сильнее всего?

Он не ответил сразу.

— То, как быстро все стало явным, — сказал наконец. — Пока я лежал в восточном крыле, зло было вязким. Расползалось по дому, но не имело четких краев. Сегодня у него появились лица, бумаги, признания. И теперь с этим нельзя жить как раньше.

— То есть вас пугает не правда.

— Меня пугает то, что правда наконец требует действий не только от меня.

Я медленно кивнула.

— Меня — тоже.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Почему?

— Потому что до этого я могла думать, что мой риск — это моя проблема. Мой язык, мой характер, мои решения. А сейчас уже ясно: любой удар по вам отзовется во мне. Любой удар по мне — в вас. И это, боюсь, делает нас слишком удобной мишенью друг для друга.

— И слишком опасной парой для всех остальных.

— Да.

Мы замолчали.

И именно эта тишина вдруг стала другой.

Не той, где каждый отдельно думает о своем.

А той, где два человека уже понимают общую конструкцию настолько хорошо, что могут не проговаривать ее каждую секунду.

— Значит, — сказал он тихо, — теперь главное — не дать им разорвать нас на функции.

— Что?

— Меня снова сделать телом, а вас — либо эмоцией, либо скандалом, либо жертвой. Пока они могут нас разделить на удобные роли, схема еще жива.

Я усмехнулась.

— Кто вы и что сделали с моим мрачным пациентом, который еще неделю назад пытался умирать молча и с достоинством?

— Он, возможно, влюбился в женщину с отвратительным характером и начал быстрее соображать.

Вот так.

Без паузы.

Без великой сцены.

Просто положил на стол то слово, которое мы уже оба знали, но до этого произносили больше вокруг, чем прямо.

Влюбился.

У меня даже сердце ударило не туда.

Очень непрофессионально.

Очень по-женски.

Очень не вовремя.

— Это, — сказала я медленно, — уже совсем запрещенный прием.

— Почему?

— Потому что после такого мне гораздо труднее делать вид, будто я все еще главный здравомыслящий человек в комнате.

Он усмехнулся.

— Вы и не были им никогда.

— Какая неприятная правда.

Я встала, подошла к нему вплотную и оперлась ладонями о подлокотники кресла. Не нежно. Не играючи. Просто так, как подходят к мужчине, которого уже нельзя продолжать называть только пациентом, только союзником, только мужем по расчету или только проблемой, с которой жизнь плохо пошутила.

— Тогда слушайте меня внимательно, — сказала я. — Женой пациента я была недолго. Ровно столько, сколько нужно, чтобы разглядеть, как именно вас ломали и за что. Но если вы всерьез хотите идти дальше рядом со мной, у меня плохая новость: я не умею быть женщиной, которую удобно любить с верхней ступени. Ни вам. Ни кому-либо.

Он поднял на меня взгляд.

Темный. Очень живой.

— А я, — сказал Рейнар, — похоже, слишком долго жил среди тех, кому нужна была моя слабость, чтобы теперь захотеть рядом женщину, которую можно ставить ниже. Это скучно и плохо влияет на интеллект.

Я рассмеялась. Впервые за весь день по-настоящему.

И, наверное, именно этот смех и стал точкой, в которой все окончательно встало на место.

Не «он выздоравливает, а я его поддерживаю».

Не «я спасаю его от дома».

Не «он защищает меня от удара».

Слишком мало.

Слишком бедно.

На самом деле мы уже были в другой конструкции.

Опасной.

Равной.

И именно поэтому почти смертельно неудобной для всех вокруг.

— Значит, — сказала я, все еще улыбаясь, — договоримся так. С этого дня я не принимаю за вас решений в одиночку. Но и вы не решаете за меня, как именно меня спасать. Любые серьезные шаги — только вместе. Любые переговоры — только с пониманием, что нас будут ломать как пару. Любые бумаги — через две головы, а не через одну раненую гордость.

— И любые поцелуи? — спросил он очень серьезно.

— Не наглейте.

— Уже поздно.

Я покачала головой.

— Видите? Именно об этом я и говорю. Стоит мужчине почувствовать равенство, он тут же начинает считать, что это включает шутки в рабочем режиме.

— Вы сами только что признали, что мы больше не в режиме «врач и пациент».

— Да. И это, к сожалению, не делает вас менее невыносимым.