Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Сядьте, — сказал Рейнар.

Я обернулась.

Он стоял у камина, бледнее обычного, плечи чуть напряжены, взгляд темный и усталый. Большая гостиная далась ему дороже, чем он хотел показать, и я это видела. Но еще я видела другое: сегодня он был не просто на моей стороне. Сегодня он выбрал эту сторону вслух. И именно это делало нас обоих теперь куда более удобными мишенями.

— Сама знаю, когда мне садиться, — ответила я по привычке.

— Знаю. И все равно сядьте.

Я почти усмехнулась.

Почти.

Потому что его тон не был приказом. Не был даже привычной мужской попыткой взять управление в руки. Это было что-то хуже — тихая забота человека, который уже слишком хорошо понимает, сколько именно ударов ты сегодня проглотила на прямой спине.

Очень неудобное для меня состояние.

Я села.

Он подошел ближе. Не быстро. И не так близко, чтобы все сразу испортить. Просто встал напротив и несколько секунд смотрел молча.

— Вы дрожите, — сказал он.

— Ерунда.

— Нет.

— Прекрасно. Значит, не только вы сегодня живой.

Угол его рта едва заметно дрогнул.

— Вы невозможная женщина.

— Вы уже говорили.

— А вы до сих пор не исправились.

— Боюсь, поздно.

Он опустился в кресло напротив. Медленно. Я видела, как отдается движение в бок, как на секунду темнеет его взгляд, но теперь он уже даже не пытался прятать это от меня полностью. Странная форма доверия. Почти медицинская. Почти личная. И именно это почти было самой опасной частью.

Некоторое время мы молчали.

Не тяжело.

Просто слишком плотно.

Потом Рейнар сказал:

— Сегодня вы сделали то, чего не делал никто в этом доме уже очень давно.

— Перестала улыбаться им в лицо?

— Нет. Вышли к ним как человек, которого больше нельзя определить за спиной.

Я опустила взгляд на брошь с гербом Валтера, все еще приколотую к платью.

— Они сами до этого довели.

— Да.

Пауза.

— И именно поэтому теперь будут бить сильнее.

Вот оно.

Наконец.

Та мысль, которая ходила между нами с самого возвращения, но никак не хотела получать голос.

Я подняла голову.

— Знаю.

— Нет, — сказал он тихо. — Пока еще не до конца.

Он встал снова. Подошел к окну. Провел пальцами по тяжелой портьере, будто проверял, насколько плотно дом умеет прятать собственные ночи.

— До сегодняшнего дня вы были для них проблемой. Шумной, неудобной, опасной, но все еще отдельной. Вас можно было дискредитировать, запугать, купить, объявить самозванкой, истеричкой, женщиной с дурной привязанностью к больному хозяину. Теперь все изменилось.

— Потому что вы встали рядом.

— Потому что я встал рядом публично, — поправил он. — А значит, с этого момента удар по вам — это уже не только удар по вам. Это способ снова сделать меня управляемым. Через страх. Через угрозу. Через мысль, что если вы отойдете, я, возможно, доживу дольше. Или наоборот — если останетесь, вас сломают рядом со мной.

Я смотрела молча.

Он говорил не как человек, который драматизирует. Как человек, слишком хорошо знающий правила этих людей.

— Поэтому, — продолжил Рейнар, — вам нужно на время уйти из центра удара.

Вот так.

Очень спокойно.

Очень точно.

И именно поэтому больнее.

Я медленно поднялась.

— Что?

Он обернулся.

— Я не говорю уехать. Не говорю оставить дом. Не говорю бросить меня. Я говорю о другом. На несколько дней вы уходите в тень. Бумагами, разбором, приказами и внешними договорами занимаюсь я. Вы больше не выходите к ним первой. Не ходите одна. Не подставляете лицо там, где можно подставить мое.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то очень знакомое, очень ядовитое начинает подниматься волной.

— То есть вы хотите, чтобы я спряталась за вашей спиной.

— Да.

Вот.

Прямо.

Без кружев.

Я подошла к нему вплотную.

— И после всего, что мы уже прошли, вы правда думаете, что мне сейчас можно предложить это как разумное решение?

— Да.

— Очень самоуверенно.

— Нет. Очень трезво.

— Рейнар…

— Послушайте меня.

Он сказал это не громко. Но так, что даже воздух между нами будто стал плотнее.

— Я слишком долго наблюдал, как этот дом ломает женщин красиво. Тихо. Не сразу. Без прямого удара в лоб, который легко назвать подлостью. Сначала их изолируют. Потом делают нелепыми. Потом лишают веса. Потом оставляют им только одну роль — страдать благородно или уходить тихо. Вы не такая, я знаю. Но именно поэтому в следующий раз они будут готовиться лучше.

Я стиснула челюсть.

— И вы решили, что лучший способ меня спасти — убрать с поля.

— На время — да.

— Прекрасно.

Я отвернулась.

На секунду. Всего на одну секунду, потому что если бы осталась стоять к нему лицом, сказала бы что-то слишком резкое и, возможно, обидное даже по моим меркам.

Проклятье.

Хуже всего было не то, что он предлагал.

Хуже всего было то, что я понимала его логику.

И все равно хотела отказаться.

Не из упрямства.

Не только из него.

Из чего-то гораздо хуже.

Из того, что уже невозможно было не назвать.

— Вы не понимаете, — сказала я тихо.

— Тогда объясните.

Я медленно повернулась обратно.

— Если я сейчас соглашусь спрятаться за вашей спиной, даже на день, даже на два, даже под самую разумную формулировку, они все равно это увидят так, как хотят: женщина дошла до края и ее убрали обратно в удобное место. Неважно, что вы назовете это защитой. Для них это будет победой. Для меня — тоже.

— Значит, вы выбираете гордость.

— Нет. Я выбираю не становиться снова тем, чем меня сюда привезли.

Он замолчал.

Очень ненадолго.

— Вы думаете, я этого не понимаю?

— А вы думаете, я не понимаю, что вами движет не контроль?

— Тогда почему мы до сих пор спорим?

— Потому что это не просто спор, — ответила я. — Потому что вы впервые предлагаете мне спрятаться не как хозяин дома, не как больной мужчина и не как человек, которому неудобно мое упрямство. Вы предлагаете это как…

Я запнулась.

Вот и все.

Вот то самое слово, от которого до сих пор удавалось отворачиваться под разными углами.

Он смотрел очень тихо.

— Как кто? — спросил он.

Я усмехнулась без радости.

— Не заставляйте меня делать вашу работу.

— Боюсь, вы уже и так делаете слишком много моей работы.

— Именно.

Тишина стала невыносимой.

Потому что в ней уже было все, что мы оба слишком долго не произносили.

Я подошла к столу, положила ладони на его край и медленно сказала, не глядя на него:

— Я не могу спрятаться за вашей спиной, Рейнар. Не