Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

Не шумная невеста. Не неудобная жена. А женщина, которую они сочли купленной, спасенной, получившей статус как подачку и потому обязавшейся молчать.

Я уже открыла рот.

Но Рейнар опередил меня.

Он встал.

И в этой секунде в комнате стало так тихо, будто даже дом понял: дальше уже нельзя делать вид, что тут просто семейный спор.

— Хватит, — сказал он.

Негромко.

Но так, что у Тальвера по-настоящему побледнели губы.

— Еще одно слово в этом тоне о моей жене, — продолжил Рейнар, — и вы выйдете отсюда уже не как тетка дома, а как женщина, которой запретили говорить при мне.

Марвен замерла.

Орин даже не пошевелился.

Геллар очень медленно выпрямился в кресле.

А я впервые за все это время поняла, что их ошибка была не в том, что они решили напасть на меня.

Их ошибка была в том, что они сделали это при нем — после всего, что уже произошло.

Он подошел на шаг ближе к столу.

— Моя жена, — произнес Рейнар, — имеет право лечить меня, пока я ей это позволяю. Имеет право говорить за себя. И имеет право быть рядом со мной не потому, что дом так решил, а потому, что я сам больше не отдам ее в ваши удобные интерпретации.

Некоторые фразы не оставляют после себя вариантов.

Эта была именно такой.

Я смотрела на него и впервые за весь этот чертов разговор не чувствовала ни ярости, ни желания уколоть в ответ, ни холодного профессионального удовольствия от удачного расклада.

Только очень опасное, очень женское понимание: меня только что защитили не как полезного врача, не как свидетеля, не как элемент стратегии.

Меня защитили как свою женщину.

Проклятье.

Это было хуже любого поцелуя.

Потому что после такого гораздо труднее делать вид, что между нами все еще только война и лечение.

Марвен медленно опустилась обратно в кресло.

Она не проиграла. Пока нет. Но поняла, что сегодня именно ей не дали главное — право определить меня за него.

Геллар собрал бумаги.

— На сегодня достаточно, — сказал он. — Я заберу копии для изучения. До окончательного вывода любые изменения схемы лечения — только с прямого согласия милорда и в присутствии миледи.

Орин побелел.

Очень хорошо.

Я села лишь тогда, когда села вся их уверенность.

И только в этот момент заметила, как сильно дрожат у меня пальцы под столом.

Не от страха.

От того, что меня только что попытались лишить права лечить, любить и говорить одновременно.

И именно на этом они впервые по-настоящему проиграли мне.

Глава 23

Я вышла к ним в платье хозяйки и с доказательствами, от которых побледнели даже стены

После малого зала совета дом уже не притворялся спокойным. Он притворялся воспитанным. А это гораздо интереснее. Спокойствие еще можно сыграть искренне. Воспитанность в момент, когда под ее коврами уже шевелится паника, всегда пахнет одинаково: натертым деревом, тихими шагами, слишком ровными голосами и тем особым напряжением, когда даже слуги держат подносы аккуратнее, будто боятся расплескать не суп, а чужую тайну.

Я вернулась в восточное крыло вместе с Рейнаром, но уже знала: прятаться в этой части дома дольше нельзя. Они пробовали бить по мне через лечение, через приличие, через происхождение. Пробовали покупать, пугать, изолировать, выносить меня из уравнения руками. Все. Хватит.

Теперь им нужен был не мой страх.

Им нужна была моя видимость.

А мне — их.

Рейнар сел у окна с тем видом, который у него появлялся после особенно тяжелых разговоров: лицо спокойное, плечи жестче, чем надо, взгляд слишком темный для обычной усталости. Я уже знала это состояние. Так человек выглядит не тогда, когда ему больно. Так он выглядит, когда боль уже не главное.

— У вас опять лицо человека, который собирается что-то очень плохо совместить с моим сердцем, — сказал он.

— Не драматизируйте. Я всего лишь собираюсь выйти к вашей семье так, чтобы у них начались проблемы с дыханием.

— Каким образом?

— Платьем. Поведением. И тем, что в этот раз я приду не оправдываться.

Он посмотрел внимательнее.

— Вы решили идти на них открыто.

— Нет. Открыто я уже хожу три дня. Я решила идти на них красиво.

Угол его рта дрогнул.

— Это и правда хуже.

— Согласна.

Я подошла к шкафу и распахнула створки. Обычно я терпеть не могу превращать одежду в заявление — это слишком часто мужской мир считает женским оружием, когда ему удобно не замечать настоящего. Но у меня был именно тот случай, когда платье становилось не кокетством, а доказательством статуса.

Дом должен был увидеть не новую тихую жену, не привезенную плату за чужое молчание, не полезную женщину при больном хозяине.

Дом должен был увидеть хозяйку его реальности.

Я выбрала темно-винное платье. Не траурное. Не девичье. Не праздничное. Ткань тяжелая, сдержанная, с высоким воротом и длинными рукавами — не для соблазна, а для веса. Именно такие вещи надевают женщины, которые не собираются нравиться комнате. Они собираются в ней остаться.

— Мира, — позвала я.

Она появилась мгновенно, будто ждала приказа под дверью.

— Да, госпожа?

— Волосы высоко. Без лент. Без жемчуга. И достань ту брошь, что лежала в нижнем ящике слева.

Мира замерла.

— Брошь с гербом?

— Да.

Она кивнула и пошла выполнять, но я успела заметить: в глазах у нее уже мелькало то особое понимание, которое появляется у женщин раньше слов. Она поняла. Мы сейчас не просто переодевались к ужину. Мы собирали выход.

— Вы собираетесь их добить? — спросил Рейнар.

— Нет. Пока только заставить бледнеть без моей помощи.

— И куда именно вы хотите выйти в этом виде?

— Туда, где сейчас больше всего людей и меньше всего удобной лжи. В большую гостиную. До ужина.

Он резко поднял голову.

— Нет.

Я даже не обернулась.

— Да.

— Вы не пойдете туда одна.

— Снова началось?

— Это не приказ ради контроля. Это здравый смысл.

Я повернулась к нему с платьем в руках.

— Рейнар, если сегодня я выйду туда опять рядом с вами, все скажут, что я держусь только вашей спиной. Мне нужно, чтобы они увидели меня отдельно. Не защищенной. Не сопровождаемой. Отдельной.

Он смотрел долго. Слишком долго.

— Мне это не нравится.

— Отлично. Значит, вы понимаете, насколько это нужно.

Мира помогала мне молча. Пальцы у нее дрожали только в начале, потом успокоились. Женщины вообще удивительно быстро собираются, когда понимают, что красота в комнате сейчас нужна не для удовольствия мужчин, а для того, чтобы врезать по чужой уверенности точнее любого