Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— В утрату профессиональной дистанции.

Тишина стала почти вкусной.

Потому что вот оно. Второй нож.

Лишить меня права лечить — через отсутствие документов.

Лишить права говорить — через формальное мнение городского лекаря.

Лишить права любить — через обвинение в потере дистанции.

Очень красиво.

Очень ожидаемо.

Я медленно поднялась.

— Значит, так. Давайте без шелка. Вы хотите объявить меня либо самозванкой, либо женщиной, которая слишком привязалась к больному хозяину и потому не способна трезво мыслить. Это хорошая схема. Универсальная. Работает веками. Особенно там, где страшно признать, что женщина просто права.

Марвен тоже встала.

— Вы устраиваете сцену.

— Нет. Это вы устроили заседание, чтобы лишить меня права лечить, говорить и находиться рядом с собственным мужем. Я всего лишь называю вещи теми словами, которые они заслужили.

Мастер Геллар впервые вмешался жестче:

— Миледи, если вы хотите, чтобы к вашим словам относились серьезно, вам придется отвечать не только эмоционально, но и предметно. Какие именно действия мастера Орина вы считаете недопустимыми?

— Отлично. Наконец-то вопрос по делу.

Я взяла со стола подготовленные листы. Да, я пришла не с пустыми руками.

— Первое: скрытая двойная схема дозировок. Второе: подготовленный «ночной укол» на случай опасных выводов со стороны первой жены. Третье: систематическое усиление седативного фона в дни, когда милорд пытался повышать активность. Четвертое: внешние поставки препаратов в северное крыло через хозяйственную часть. Пятое: попытка повторного введения сильного состава после того, как я отменила вечерний настой. Шестое: полное отсутствие в официальных журналах честной связи между лекарствами и ухудшением состояния.

Я положила бумаги перед Гелларом.

Он начал читать.

По-настоящему.

Не делая вид.

Хорошо.

Потому что если он сейчас увидит хотя бы половину того, что увидела я, дальше разговор уже перестанет быть таким удобным для Марвен.

— Это внутренние бумаги дома, — холодно сказала она.

— Нет, — ответила я. — Это внутренности вашей лжи, записанные на бумаге.

Селеста сидела неподвижно. Слишком неподвижно. Люди так сидят, когда понимают: линия удара пошла не туда, куда планировали. Значит, сегодня они ставили на то, что меня сломают формой, а не фактами. Не вышло.

Геллар дочитал до конца и поднял глаза на Орина.

— Вы вели вторичный журнал дозировок?

Орин ответил не сразу.

— Это были рабочие заметки. Не для официального архива.

— Почему они не совпадают с архивом?

— Потому что не всякое наблюдение имеет клиническую значимость.

— А подготовленный ночной укол против опасных выводов жены тоже не имеет?

Вот теперь в комнате стало тесно уже не только от нашей с Рейнаром правды.

Орин промолчал.

Я увидела, как у Марвен сжались пальцы на подлокотнике. Селеста отвела взгляд. Тальвер вообще старался дышать как можно незаметнее.

Но им мало было бить по моей работе.

Марвен пошла дальше.

— Даже если допустить ошибки в лечении, — сказала она, — это не отменяет главного. Поведение миледи стало недопустимым для женщины в ее положении. Она слишком быстро и слишком глубоко вошла в личную жизнь милорда, подрывая иерархию дома и превращая тяжелую ситуацию в… эмоциональную зависимость.

Вот оно.

Третий нож — в лицо.

Очень старый. Очень женский. Очень удобный.

Не можешь выбить женщину как врача — сделай из нее плохую любовницу, опасную жену, истеричную привязчивую дурочку, которая уже не различает, где долг, а где чувство.

Я даже почти уважала предсказуемость.

— Серьезно? — спросила я. — После всего, что вы сделали, вы решили бить по мне моралью?

— Я решила напомнить, — сказала Марвен, — что вы пришли сюда не как хозяйка его души.

Я медленно повернула голову к Рейнару.

Он сидел молча.

Очень молча.

И именно это было самым опасным.

Потому что я уже знала его слишком хорошо: когда он переставал отвечать быстро, значит, внутри у него уже дозревало нечто, после чего людям обычно становится очень неуютно за собственным столом.

— Милорд, — мягко сказал Геллар. — Мне необходимо понять, воспринимаете ли вы вмешательство своей жены как поддержку или как давление.

Все.

Вот момент.

Вот та точка, ради которой они и собирали эту комнату.

Если он скажет хоть что-то двусмысленное — мне отрежут право быть рядом. Если начнет защищать меня слишком резко — это тут же объявят доказательством той самой опасной взаимозависимости. Красивый капкан.

Я не отвела взгляда от Рейнара.

И ничего не сказала.

Потому что сейчас это был его удар. Не мой.

Он поднял голову.

Посмотрел сначала на Геллара. Потом на Марвен. Потом на Орина. Потом на меня.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

— Вы хотите знать, — произнес он, — лишила ли она меня права думать.

Никто не ответил.

— Нет, — сказал он. — Она вернула мне его.

Марвен побледнела.

Орин дернулся, будто хотел немедленно возразить, но Рейнар уже продолжал:

— Вы хотите знать, подталкивает ли она меня к опасной активности.

Пауза.

— Нет. Она впервые за долгое время называет мою слабость не судьбой, а тем, чем она и была — очень удобно организованной системой.

Теперь он посмотрел прямо на тетку.

— И если в этом доме кому-то кажется, что проблема в ее чувствах ко мне, значит, этот человек уже слишком боится признать собственные мотивы.

У Марвен дернулась щека.

Селеста прикрыла глаза на секунду.

А я поняла, что дышу слишком редко.

Потому что он только что сделал больше, чем просто защитил меня.

Он выбил у них из рук оба инструмента сразу: и обвинение в профессиональной самонадеянности, и попытку свести все к моей женской привязанности.

— Милорд, — начал Орин, — вы сейчас говорите под сильным влиянием…

— Да, — перебил его Рейнар. — Под влиянием ясности, которую вы так долго считали побочным эффектом, а не целью лечения.

Геллар опустил ладони на бумаги.

— Мне нужно время, чтобы изучить эти записи полностью, — сказал он. — Но уже сейчас очевидно, что часть действий мастера Орина требует отдельного разбора. А вмешательство миледи…

Он посмотрел на меня.

— Не выглядит самовольной истерией.

Какое милое понижение в статусе обвинения. Уже почти комплимент.

— Благодарю, — сказала я. — Редко получаю официальное подтверждение того, что не сошла с ума только потому, что оказалась права раньше мужчин в комнате.

Марвен повернулась к Геллару резко.

— Вы делаете выводы на основании непроверенных бумаг и слов женщины, чье происхождение само по себе…

Вот.

Опасный поворот.

Слишком быстрый.

Слишком злой.

Я даже не сразу поняла, что сейчас произойдет, пока она не закончила:

— …уже должно было научить ее скромности и благодарности за то, что ей вообще дали имя в этом доме.

Тишина ударила по комнате сильнее, чем если бы она дала мне пощечину.

Вот и все.

Вот он — настоящий смысл ее отношения ко мне.