Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

Он подошел и взял лист очень осторожно. Как будто прикасался уже не к чужой бумаге, а к моей прошлой смерти.

— «Меня отдали. Не из ненависти. Из удобства», — прочитал он вслух.

— Да.

— Значит, вас правда сдали сюда как молчаливое решение чужой проблемы.

— Да.

— И вы даже не соглашались.

Я усмехнулась. Очень коротко.

— Надо же. Какая неожиданность. Ни одна из женщин в этой истории не горела желанием участвовать в вашем семейном цирке, а их все равно красиво расставили по местам.

Он опустил лист на стол.

А потом сделал то, чего я не ожидала.

Подошел ближе.

Не как больной. Не как хозяин. Не как мужчина, который сейчас снова начнет все усложнять еще одним темным взглядом.

Просто встал рядом.

— Я должен был увидеть это раньше, — сказал он тихо.

— Нет.

— Должен.

— Нет, Рейнар. Вы должны были не быть отравленным, не быть окруженным паразитами и не жить в доме, где женщинами расплачиваются за чужое молчание. Все остальное — уже после.

Он вдруг коснулся моей щеки. Совсем легко. Как будто проверял, не исчезну ли я от этого движения так же быстро, как исчезла прежняя уверенность в его доме.

Очень плохая идея.

Очень.

Но я не отступила.

— Я не прогнал вас в тот день, — сказал он, — потому что понял: если в доме еще и появится женщина, которой все это противно так же, как мне, я не имею права оттолкнуть ее только из-за того, что однажды уже опоздал с другой.

Вот и все.

Не признание любви. Не красивая клятва. Нам до таких вещей было еще очень далеко, и слава богу.

Но это была правда.

Самая опасная правда из возможных.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Отлично, — сказала. — Значит, вы оставили меня рядом не из жалости и не из красивого мужского благородства. Уже легче.

Угол его рта дрогнул.

— Вы невозможная.

— Да. Зато теперь хоть ясно, почему мы оба до сих пор не сбежали каждый в свою сторону.

Он опустил руку.

— И что дальше?

Я посмотрела на письма, на шкатулки, на документы, где мою жизнь провели как строку в чужом урегулировании.

— Дальше, — сказала я, — мы перестаем быть просто жертвой дома и неудобной женой при больном хозяине. Дальше мы становимся людьми, которые знают, кто, зачем и чем оплатил их союз.

— И?

— И делаем так, чтобы эти люди очень пожалели, что решили, будто тишину можно купить браком.

Он смотрел на меня с той темной внимательностью, от которой в последнее время у меня все хуже с внутренней дисциплиной.

— Вы и правда не собираетесь уходить.

— Нет.

— Даже теперь.

— Особенно теперь.

За окном снова начал накрапывать дождь. Тихо. Упрямо. Как будто сам дом пытался сделать вид, что ничего особенного не произошло. Подумаешь, выяснилось, что новой женой оплатили чужой позор и внешние долги. Подумаешь, хозяин дома наконец начал собирать себя обратно. Подумаешь, две неправильно расставленные фигуры уже смотрят на чужую систему не как на приговор, а как на будущий обвал.

Очень зря они все это недооценили.

Потому что после такой правды я обычно уже не разговариваю мягче.

Я начинаю бить точнее.

Глава 22

Меня попытались лишить права лечить, любить и говорить одновременно

Утро после шкатулок, писем и признания о том, почему он не прогнал меня в первый день, должно было дать мне хотя бы час тишины. Хотя бы один. Дом, в котором женщину отдали в брак как оплату за чужое молчание, мог бы проявить каплю такта и позволить новой хозяйке спокойно пережевать собственную судьбу без дополнительного цирка.

Разумеется, нет.

Восточное крыло еще не успело как следует проснуться, а у дверей уже возник человек в темно-серой ливрее с лицом, на котором было написано не «служба», а «меня послали туда, где снова будет скандал, и я заранее никого здесь не люблю».

— Милорд. Миледи. Леди Марвен требует вас в малый зал совета. Немедленно.

Я подняла голову от бумаг.

— Требует?

Слуга моргнул.

— Просит. Настоятельно.

— Уже лучше. Кто там?

— Леди Марвен. Мастер Орин. Леди Селеста. Господин Тальвер. И приглашенный свидетель от городского лекарского дома.

Вот так.

Не удар ножом. Не ночной подкуп. Не вежливые цветы.

Они решили ударить по-другому.

Через статус.

Через порядок.

Через форму, которая выглядит прилично настолько, что половина людей путает ее с законностью.

Я перевела взгляд на Рейнара.

Он стоял у окна, читая один из документов Ардейров, и, кажется, уже по одной моей интонации понял, что сейчас мы идем не на разговор, а на новое представление.

— Приглашенный свидетель? — переспросил он.

— Да, милорд. Мастер Геллар из городского лекарского дома.

Я усмехнулась.

— Как мило. Значит, меня решили бить по профессии. Ну наконец-то. Я уж начала скучать по чему-то действительно адресному.

Слуга не понял, стоит ли ему уйти, поклониться или начать креститься. Я избавила его от страданий:

— Скажи, что мы придем.

Когда дверь закрылась, я медленно встала.

— Они идут по трем линиям сразу, — сказала я. — По мне как по врачу. По мне как по женщине. И по мне как по тому, через кого вы начали возвращать себе голос.

— Знаю, — ответил Рейнар.

— Нет. Пока только предполагаете.

Я уже почти видела эту сцену. Очень ясно. Городской лекарь нужен не для истины. Для формы. Чтобы объявить меня самозванкой, истеричкой, опасной дилетанткой, женщиной, которая вмешалась в лечение и подрывает здоровье хозяина дома. А если очень повезет, то и морально сомнительной женой, которая слишком быстро оказалась рядом с мужчиной в минуты его слабости. У таких людей фантазия редко уходит дальше трех жанров: безумие, распущенность и нарушение порядка.

Скучные люди.

Но иногда опасные именно своей скукой.

— Вы останетесь в комнате, — сказал Рейнар.

Я подняла на него взгляд.

— Нет.

— Да.

— Как трогательно. Уже снова решили, что можно мной командовать, как только запахло публичным грязным ударом?

— Я решил, что не позволю им устраивать вам процесс без меня.

Вот это уже было лучше.

Я подошла ближе.

— Хорошо. Тогда идем вместе. Но слушайте внимательно. Если они попытаются сделать вид, что я сумасшедшая, агрессивная или опасная для вашего лечения, вы не бросаетесь на них сразу. Вы даете им договорить. Полностью.

— Почему?

— Потому что люди, которые долго готовят приличный удар, почти всегда переусердствуют в оформлении. А мне нужно, чтобы они произнесли это вслух при свидетелях.

Он посмотрел с той темной внимательностью, от которой мне уже начинало