Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

потому, что не доверяю вам. А потому, что впервые в жизни мне слишком дорого то, что находится по другую сторону этого решения.

Он не шелохнулся.

Я все-таки подняла глаза.

— Если я уйду в тень сейчас, я предам не только себя. Я предам то, что между нами уже успело вырасти вопреки их расчету. И да, вы можете считать это слабостью, плохим моментом или ужасным выбором времени. Но я не собираюсь притворяться, будто это все еще просто работа.

Вот.

Сказала.

Не «люблю».

Но уже достаточно близко, чтобы ни один здравый смысл не помог сделать шаг назад и назвать все это недоразумением.

Он подошел ближе.

Медленно. Так, будто тоже понимал: сейчас любое движение будет уже не про спор, не про безопасность и не про дом.

— Я не считаю это слабостью, — сказал он. — Я считаю это причиной, по которой мне страшнее, чем вам кажется.

— Мне тоже страшно.

— Тогда почему вы не хотите дать мне право хоть раз закрыть вас собой?

Я смотрела ему в лицо и впервые, кажется, окончательно поняла, что именно меня в нем добило. Не сила. Не язвительность. Не темная притягательность опасного мужчины, о которой так любят писать те, кому нечем заняться, кроме фантазий.

Меня добило то, что этот человек, слишком долго бывший жертвой чужого контроля, все равно не пытался закрыть меня собой как вещь. Он просил это право так, будто понимал: я могу отказать. И именно это делало его просьбу почти невыносимой.

— Потому что, — сказала я тихо, — если я приму это право сейчас, в первый раз, дальше будет легче принять и второй. И третий. А я слишком долго собирала себя заново, чтобы начать исчезать даже из любви.

Он замер.

Вот так.

Слово вылетело раньше, чем я успела остановить.

Любовь.

Прямо.

Без защиты.

Без ядовитой шутки после.

И от этого мир не рухнул.

Хуже.

Он остался стоять.

Совсем близко.

И в глазах у него не было торжества, мужской самодовольной нежности или этой отвратительной сладкой победы, которую некоторые мужчины так любят, когда женщина наконец произносит за них главное.

Только очень темная, очень взрослая боль и что-то еще — почти осторожность.

— Скажите это еще раз, — попросил он.

Я закрыла глаза на секунду.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я и так уже сказала достаточно, чтобы потом возненавидеть себя за отсутствие дисциплины.

Угол его рта дрогнул. Совсем чуть-чуть.

— Поздно.

— Да, — ответила я. — К сожалению.

Он поднял руку и коснулся моего лица так, как будто боялся не меня спугнуть, а сломать этот момент неправильной силой.

— Тогда слушайте и вы, — сказал Рейнар. — Я не хочу прятать вас, потому что мне удобно так управлять ситуацией. Я хочу закрыть вас собой, потому что слишком поздно понял, насколько вы стали для меня тем местом, через которое этот дом уже никогда не сможет вернуть меня в прежний туман.

Я смотрела на него не мигая.

И именно в эту секунду поняла окончательно: да, я люблю его.

Очень невовремя.

Очень неразумно.

Очень плохо для любой стратегии, в которой нужно сохранять холодную голову.

Но уже бесполезно отрицать.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь вы отказываетесь, — сказал он с почти болезненной усмешкой. — Потому что у вас отвратительный характер и слишком правильное понимание цены собственной тени.

— Верно.

— А я пытаюсь не гордиться этим сильнее, чем следовало бы.

Я почти улыбнулась.

Почти.

Потом медленно покачала головой.

— Я не спрячусь за вашей спиной.

— Знаю.

— Но и одна больше не пойду.

— Уже лучше.

— И вы не будете принимать решения, в которых моей безопасностью расплачиваются за мою же невидимость.

— Согласен.

— И если придется бить — будем бить вместе.

Он смотрел очень тихо.

— Вот это, миледи, звучит почти как клятва.

— Не наглейте. Это просто форма боевого сотрудничества.

— Конечно.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не как в прошлый раз — резко, как будто благодарность унизительна.

И не как мужчина, который услышал признание и теперь хочет немедленно проверить, насколько далеко может зайти.

Совсем иначе.

Так, будто между нами наконец исчезла необходимость каждую секунду притворяться, что мы все еще только про войну, бумаги и яд.

Я ответила сразу.

Потому что врать телом после такой правды было уже просто глупо.

Когда он отстранился, я все еще стояла к нему слишком близко, чтобы быстро вспомнить, как именно надо дышать женщине, которая только что отказала мужчине в праве прятать ее за собой и почти сразу позволила поцеловать так, будто это решение теперь общее.

— Очень неудобный у нас брак, — сказала я хрипло.

— Зато честный.

— С недавних пор. И мне это подозрительно не нравится.

— Врете.

— Да.

Он усмехнулся. Но тут же поморщился — бок все еще отзывался. Я отступила на полшага и сразу вернулась в нужный режим.

— Сядьте.

— Опять?

— Да. Любовь любовью, а ребра у вас все еще ушиблены, стратег.

Он послушался. И я в очередной раз с болезненным удовольствием отметила: слушается он меня не потому, что слаб. А потому что теперь между нами уже достаточно доверия, чтобы не тратить силы на идиотское сопротивление там, где оно никому не нужно.

— Значит, — сказал он, пока я меняла холодную ткань на боку, — вы впервые в жизни отказали мужчине, которого любите.

Я подняла на него взгляд.

— Не льстите себе. Я впервые в жизни отказала правильному мужчине в правильной просьбе просто потому, что цена согласия была слишком неправильной.

— Это еще хуже.

— Согласна.

За окном начинал темнеть день. Дом снова готовился к вечеру, в котором теперь уже никто не мог быть уверен ни в ролях, ни в исходах, ни в том, кто к утру останется хозяином собственной лжи.

А я сидела напротив мужчины, которого люблю, и впервые отказала ему не из гордости, не из злости и не из привычки защищать свою независимость как последнее живое.

Я отказала потому, что слишком хорошо понимала: если любовь требует исчезнуть, чтобы стать безопаснее, это уже не защита.

Это новая клетка.

А я не собиралась менять одну красиво устроенную схему на другую.

Даже ради него.

Особенно ради него.

Глава 25

В день, когда его назвали исцеленным, я назвала их убийцами

Утро пришло слишком ясным для дома, который так долго жил на тумане.

После ночи, где между мной и Рейнаром наконец закончились последние приличные недоговоренности, восточное крыло должно было хотя бы на несколько часов дать нам передышку. Но дома вроде этого не умеют быть великодушными.