Развод с генералом драконов. (Не)любимая жена - Екатерина Гераскина

Когда я открыл дверь, увидел простую обстановку: жёсткая скамейка, лейка для воды, небольшой умывальник, грубо сколоченный столик. Всё было совершенно обычным, без излишеств. И тем страннее было понимать, что этот дом строил император и что он сам жил здесь в таких условиях. Причём жил достаточно долго. И Бель тоже жила здесь, в этих лишениях.

Чтобы принять душ и привести себя в порядок, потребовался почти час. Когда я выкатился обратно, потянул носом — на столе пахло завтраком. Я подъехал ближе.

На деревянной тарелке лежало жареное мясо. По виду я даже не мог понять, что это за зверь. Но пахло оно очень вкусно. Средняя прожарка, рядом — какие-то овощи и странные корни. Я ни минуты не сомневался и попробовал. Было приготовлено просто, но невероятно вкусно, сытно и питательно.

Интересно, чем при жизни было это мясо. Я вспомнил рассказы своих воинов о том, как Бель одним выстрелом в глаз поражала огромных зубастых тварей. Было чувство, что здесь не обошлось без одной из них.

Закончив завтрак, я медленно переместился между столом и умывальником — расстояния здесь были совсем маленькие, и это сильно облегчало передвижение. Ополоснул посуду, прислушался. Снаружи опасности не ощущалось. Дети и Бель разговаривали. Я не спешил, тщательно вымыл за собой тарелку, поставил сушиться.

Рядом с кроватью висела чистая рубашка. И именно сейчас начинали цениться такие простые вещи, как возможность просто встать, быстро надеть штаны, носки, обувь, ту же рубашку. Сейчас же с меня пот лился градом, пока я справлялся даже с этим.

Провёл рукой по волосам, затем по лицу. Здесь уже появилась щетина. Но точно не многодневная. Кажется, Бель брила меня, пока я лежал на той земле.

Я толкнул дверь и выкатился наружу. Был день. Света через плотные кроны проникало немного, вокруг царила почти тишина. Лишь птицы перекликались да шумели мои дети. Я откатился за угол дома и увидел, чем они занимались.

Они строили самый настоящий шалаш. Из палок, веток, всего того, что росло вокруг. В детстве я тоже любил такое строить, но каждый раз получал нагоняй от родителей.

Лорду не пристало строить шалаши. А ведь сколько счастья я тогда испытывал, пытаясь соорудить его в родительском парке. Но там было так мало деревьев, с которых можно было что-то взять. Обломаешь ветку какого-нибудь редкого дерева — и уже скандал. Оторвёшь листья — ещё хуже.

А здесь дети веселились, не сдерживая себя. Бель командовала, придерживала основные палки, они громоздили на них охапки еловых веток, рвали траву, чтобы сделать мягче подстилку. Шалаш получался добротным. А то, как Белль объясняла, как правильно связывать ветки, чтобы не намокало от дождя и не сносило ветром, заставляло задуматься.

Я вдруг понял, где маленькая девочка могла этому научиться. Где она жила, оказавшись одна в этом страшном лесу. Она ведь жила здесь до того, как был построен этот дом. В точно таком же шалаше.

Я представил её в возрасте нашего Арта — одну здесь, ночью, в лесу. В таком же шалаше. Нет… даже не в таком. В куда более слабом, кривом, который мог построить совсем маленький ребёнок.

Внутри всё сжалось ледяным комком. Это было страшно. Это было жутко.

Нет прощения тем людям, которые бросили её здесь.

Пожалуй, спасало этих людей только то, что Бель ничего о них не помнила. Лишь смутные обрывки воспоминаний, которые давно стёрлись со временем. Эрэйн не смог ничего найти.

Они украли у неё судьбу, украли детство, украли жизнь. И я знал — в империи есть как минимум двое мужчин, желающих им смерти. Я и император.

Моя семья заметили меня почти одновременно. Все трое посмотрели в мою сторону. Дети сияли улыбками. Бель тоже улыбалась.

— Папа!

— Отец!

Мои мальчики ринулись ко мне, обняли, заговорили наперебой, перебивая друг друга. Рассказывали, как здорово они собирали шалаш, как нашли подходящие ветки, как мама показала им, какие лучше брать, какие ломать нельзя. А потом с восторгом начали делиться, что смогли забраться почти до самой вершины дерева. Показали мне то самое огромное дерево, и у меня внутри всё снова сжалось и запульсировало.

Это же опасно… Это же…

И тут же вспомнилось собственное детство.

Мне не разрешали нигде лазить.

Ни на деревья, ни на каменные ограды, ни даже на садовые статуи. А когда я однажды всё-таки залез и упал, сломав ногу, вокруг меня кудахтали няньки и слуги, а родители выпороли их за то, что не уследили.

После этого самые нижние ветки во всём саду были подпилены. Мать ещё долго ругалась, что ей пришлось так поступить с редкими и дорогими растениями.

Мне даже казалось, что сад она любила гораздо больше, чем меня. Вернее, не казалось — так оно и было. Она плакала по спиленным веткам сильнее, чем по моему сломанному телу.

Когда я лежал с перевязанной ногой, мне сказали лишь, что «так мне и надо — впредь буду помнить, чем всё может закончиться».

А Аннабель взяла детей и позволила им залезть на это огромное дерево.

Но у меня не было ни злости, ни осуждения. Я знал, что она любит наших детей. Она никогда бы не позволила им ничего действительно опасного. Она всё контролировала. Значит, она их учила.

Но ведь она беременная… должна беречь себя. И тут же понимал, что она не рафинированная барышня из Высшего света. Она другая и она знает, что делает. А мне… мне остается ей довериться и поддерживать.

Дети продолжали говорить, снова обнимали меня. Я слушал внимательно, переводя взгляд с одного на другого. А потом посмотрел на Аннабель.

Она сидела на тёплой подстилке внутри шалаша, устроившись в позе лотоса. Локоть опирался на колено, подбородок лежал на ладони. Она довольно щурилась, наблюдая за нами. Вторая её рука лежала на животе. Она была в свободной длинной рубашке, но под тканью уже угадывался небольшой округлый живот. Третий ребёнок… значит, он будет расти быстрее.

Она была невероятно красивой. Спокойной. Женственной.

Запах вереска накрыл меня мягкой волной. Сегодня он был ещё насыщеннее. В нём появился тёплый сладковатый оттенок словно мёд. Я вдруг почувствовал себя ещё большим идиотом, что хотел все это разрушить.

Я буду искупить свою вину до конца своих дней. Я буду знать какого это, ошибаться, и больше не позволю себе подобного.

Я