Предатели тоже плачут - Анна Шнайдер

— Постараюсь, — пробормотала жена, отводя взгляд.

91. Мамины советы

Дэн

Спрашивать у Даши, в чём дело, почему она кажется мне какой-то смурной, расстроенной — хотя в нашей ситуации это логично, но всё равно расстроенности словно было чуть больше, чем раньше. Я успел ещё чем-то её огорчить? Или не я? Может, она со своим новым ухажёром поссорилась, вот и грустит.

Подумав о подобной возможности, я скрипнул зубами. Всё-таки осознавать, что у Даши кто-то может быть, оказалось чертовски неприятно. И тем не менее…

Удивительная, на редкость странная мысль. Да… учитывая, что я почти ненавидел этого неведомого мужика, логичней было бы порадоваться его косяку, из-за которого может быть расстроена Даша. А вместо этого я со всей очевидностью осознал, что предпочёл бы, чтобы она в очередной раз злилась на меня. Потому что… да чёрт знает, почему! Просто я люблю её. И пусть лучше я окажусь единственным гандоном в её жизни. Не хочу, чтобы Даше причинили боль. Я знаю, что делать со своими косяками — пусть криво и по-дурацки, но знаю! А что я буду делать, если Дашу обидит другой мужик⁈

В рамках законности, разумеется! Потому что «убью его» — вариант хороший, но куда хуже десяти подвигов Дэна. Даже моя дурь по сравнению с подобными поступками — как докторская диссертация рядом с докладом младшеклассника. Смерть точно ничего не может решить… А тюрьма уж особенно!

В общем, да. Пусть Даша лучше обижается на меня. А неведомый ухажёр пока просто радует её цветочками.

В воскресенье утром я разговаривал сначала с Дашей — примерно полминуты, если не меньше, — затем с Лёшкой, а после общался с собственными родителями. Точнее, с мамой. Она живо интересовалась, как у меня дела с женой, когда мы «перестанем дурить» и помиримся. Я честно пытался не заорать во время этого разговора и не начать биться головой об стенку — потому что с точки зрения мамы всё виделось как-то уж слишком просто. Я не представляю, почему, но она явно считала, что стоит мне подарить что-нибудь Даше и хорошенько поплакать, как она меня обязательно простит. И удивлялась, почему я до сих пор ничего подобного не сделал.

Да-да, серьёзно! Так и говорила:

— Дэн, ну ты подумай о подарке! Что там любит Даша, ты же лучше знаешь? И путёвку возьми на новогодние каникулы. Потом цветочки, тортик… И иди мириться.

Я только вздыхал, чем вызывал у мамы новую волну нравоучений.

— Даша остыла уже, точно тебе говорю! Но первой она не признается. Не может же она прийти и заявить: возвращайся домой? Не может, конечно. У неё есть гордость. А ты гордым не будь, бери в лапы все свои козыри — и вперёд.

Я не представлял, как мама, знающая Дашу много лет — столько же, сколько я! — думает подобным образом. Но не возражал. Возражать маме — себе дороже. Пусть лучше думает, что я готовлюсь выполнять её завет, чем начнёт обрабатывать Дашу самостоятельно.

После разговора с мамой я некоторое время прокрастинировал — невозможно было ничем заниматься, такая тоска взяла, ужас! А потом подумал, что пора бы мне начинать новый подвиг Дэна. Голодовка завершена, приют и вязание в процессе — значит, стартуем с четвёртым подвигом.

Быстро проглядев список, я выбрал поэму. Для неё мне не нужен Жора с его камерой и мозгами — надеюсь, справлюсь.

Ой, как же я ошибался!

92. Я поэт, зовусь я Дэн

Дэн

Минут через пятнадцать сосредоточенного пыхтения я вспомнил собственное детство и крылатую фразу из историй про Незнайку: «Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик».

Что-то подобное у меня и получалось при каждой попытке сочинить хотя бы одну строчку. Точнее, одна строчка-то у меня выходила, и даже две — при должном старании. Но третья уже должна быть в рифму с первой, и тут возникали проблемы.

Рифмы не придумывались. А если придумывались, то такие, что никуда и не поставишь, потому что… Да вот не поставишь, и всё!

Например:

Ты свет в окне мой, Даша!

Без тебя я был бы никем.

Вроде бы хорошее начало, да? А вот шиш! Какая рифма может быть на имя Даша? Мне первым делом вспомнилась каша. Потом — Глаша. Потом вообще простокваша. И всё! То же самое со словом «никем». Какая к нему может быть рифма? Ничем? Систем? Теорем? Но я про любовь пишу стихи, а не про математику.

Пожалуй, лучшее, что я придумал к «никем» — это «пике», но даже эта вполне удачная рифма никак не хотела залезать в стихотворение.

Я злился, бубнил, грыз карандаш и даже подумывал попробовать использовать нейросеть — хотя бы для начала, для пары вводных строк. Конечно, не стал. В том, чтобы задействовать сетку, никакого подвига нет — одна только лень и извечное желание ничего не делать, но при этом всё получать. Как в мультике про Вовку в Тридевятом царстве и двух из ларца.

Я должен был сам, но как? Как заставить свои мозги работать в сторону стихов, а не прозы? Для этого нужны какие-то другие извилины в голове, что ли? Потому что мои болят, но всё равно не изгибаются так, как необходимо! И вместо стихов из-под моего пера получается какая-то несусветная чушь.

Как раз в тот момент, когда я, кажется, умудрился отгрызть у карандаша ластик от напряжения, в студию пришёл Жора. Посмотрел на мою хмурую физиономию, поставил на столик передо мной пакет с какой-то едой и три барбарисовых лимонада — Реша такие больше всего любила, — и поинтересовался:

— Чего страдаем?

— Строю из себя Пушкина.

— А, — хмыкнул Жора, открывая одну из бутылок. — И как, получается?