Пообещай мне это - Ханна Берд

мне, что собираешься всё исправить с ней. Каллум, она — лучшее, что с тобой случилось за всё время, что я тебя знаю. Ты не можешь так просто сдаться. Да, ты был полным идиотом, но…

— Я не сдаюсь, — перебиваю я, обрывая любое оскорбление, которое вот-вот вылетело бы из его уст. — Я стараюсь, понял? Переход от того, чтобы держать всех как можно дальше, к просьбе, чтобы кто-то помог, требует много сил. Я не в форме. И я сильно напортачил.

Его губы выпрямляются, а морщинки у глаз углубляются, когда он прищуривается.

— Может, начни с того, чтобы сказать это ей.

— Трудно это сделать, когда она не выходит из комнаты.

— Дай ей время, — говорит он, невольно повторяя слова моей мамы. — Она будет готова рано или поздно. Только убедись, что и ты тоже готов.

Я киваю. Дермот ловит мой взгляд из-за стойки, машет терминалом для карт, показывая, что не собирается идти сюда ещё раз. Ножки стула скрипят по доскам, когда я отталкиваюсь, ощущая, как каждый глоток пива давит прямо на мочевой пузырь.

Подриг прав, и мама тоже. Нужно дождаться, пока Лео будет готова говорить. А пока — подготовить слова, которые я скажу. Я выучу, как извиняться на любом языке, если это хоть как-то залечит рану, которую я сам открыл.

И тогда я найду способ убедить её, что она больше не одна в своём горе. Что я здесь и готов разделить его, если она только позволит. Я не знаю, что произошло с её бывшим, что заставило её чувствовать, будто эта ноша только её, но я сделаю всё, чтобы помочь.

Аромат карри ударяет мне в нос, когда я открываю бирюзовую дверь отеля. Это не наш обычный воскресный ужин, и гости мамы не будут в восторге от запаха, который останется ещё долго после еды, но мой желудок радостно урчит.

— У нас карри! — визжит Ниам, дергая меня за рубашку. — Думаешь, бабушка купила креветочные чипсы?

— Спорить не буду, — отвечаю. — Пойдёшь и проверишь сама.

Ниам скачет вперёд и исчезает в открытой двери кухни.

Я стараюсь не смотреть на лестничный пролет. Я делаю всё, чтобы не представлять, как Лео спускается по ступеням, останавливается, увидев меня, и держится за перила. Но я не могу остановить призрачное ощущение её губ у моего уха, шепчущих, что ей снился я.

Когда я сворачиваю за угол на кухню, призрак остаётся в коридоре.

Мама стоит у плиты, аккуратно помешивая блюдо.

— Попробуй, сынок. Скажи, чего не хватает.

Я делаю, как велено, беру ложку и дую на соус, прежде чем попробовать.

— Ммм, идеально.

— Достаточно остро? — спрашивает она, нахмурив брови.

Я смеюсь и подхожу к стойке, где сидит Ниам, жуя миску креветочных чипсов.

— Ещё острее, и она бы не стала есть, — говорю я, забирая миску с её колен, несмотря на недовольный взгляд. — Оставь место для ужина, Ниам.

Она так мило надувает губы, что я почти сдаюсь.

Но потом взгляд цепляется за что-то за её плечом — через окно, в саду. Там, в кресле, под плотным одеялом, свернувшись клубком от вечерней прохлады, сидит она. Солнце уже низко, и в его лучах её волосы кажутся не чёрными, а цвета тёплого шоколада.

— Я сейчас вернусь, — говорю дочери, возвращая миску.

Взгляд мамы следует за мной к задней двери; я чувствую, как он жжёт между лопатками. Когда я её открываю, она говорит:

— Помни, что я тебе сказала.

— Помню, — прошептал я.

Лео слышит мой голос или шаги — одно из двух, потому что поворачивается в сторону, как только мои ноги касаются травы. Она не обращается ко мне, и я не удивлён. Разочарован, возможно, но не удивлён.

Я подхожу к ней, и только тогда она поднимает взгляд. В глубине её глаз, отражающих золотой свет заката, как морская гладь, больше нет той боли, что была в последний раз. Вместо этого я вижу принятие, словно она встретила свою судьбу и примирилась с ней.

Желание опуститься на колени и умолять о прощении накрывает волной.

Я остаюсь стоять, едва держась, но слова вырываются сами собой:

— Лео, я не могу передать, как мне жаль. То, что я сказал… Я пойму, если ты никогда не сможешь меня простить. Но я хотел, чтобы ты знала, что…

— Ты знал, — перебивает она, наклоняя голову, — что маки — символ памяти?

Я моргаю, сбитый с толку, пока не замечаю, на что она смотрит. На ладони у неё лежит крошечный металлический мак, поблёскивающий в лучах заходящего солнца.

Глава тридцать первая

Леона

Хотя я знаю, что он всего в футе от меня, я вижу Каллума словно через калейдоскоп. Одновременно далеко и невероятно близко. Полного цвета и света. Я не могу не задержать взгляд на этом образе ещё на одно мгновение, зная, какой мрак грядёт на горизонте.

Интересно, так ли чувствовал себя врач, в тот момент, когда ему пришлось сообщить мне новости. Смотрел на молодую женщину, прикрытую тонкой простынёй, и видел человека, жизнь которого он собирается разрушить? Потому что сейчас, глядя на Каллума, я вижу только это.

Я похлопываю по креслу справа от себя. — Садись.

Он не садится. Вместо этого опускается на колени прямо в траву. Так он становится ближе. Ближе, чем ему, возможно, захочется быть, когда всё это закончится.

Острый край металлического стебля цветка вонзается в мою ладонь, когда я сжимаю его. Когда я открыла дверь и увидела ещё один подарок Каллума на полу снаружи, мне хотелось выкопать гигантскую яму и спрятаться в ней. Когда я увидела, что внутри, мне хотелось, чтобы эта яма вела прямо в ад.

— Когда я узнала, что ребёнок… умирает… Я прочитала много блогов. Некоторые советовали не давать ей имя. Мол, так будет легче.

Моя нижняя губа дрожит. Мне пришлось сделать три глубоких вдоха, прежде чем продолжить.

— Но я не могла оставить её без имени. Когда я представляла её, я никогда не видела её больной. В моём воображении она была красивой, здоровой и полной света. — Мягкая улыбка тянет уголки моих губ. — Я представляла, как она бегает по тому полю маков5, которое мы нашли летом. Смысл имени лишь укрепил мой выбор, потому что я знала, что буду помнить её всю жизнь.

Каллум смотрит на меня, на его лице отражается разрушение. Он кладёт руку на мою, и я наслаждаюсь теплом. Я запоминаю ощущение