Пообещай мне это - Ханна Берд

Сердце уходит в пятки.

— Я не могу снова её потерять.

Мама кивает, и в её глазах впервые с момента приезда вспыхивает огонёк.

— Тогда не теряй.

— Но как? Если она хочет уехать, я не смогу её остановить.

Мама отпускает Ниам после того, как чмокает её в щёку — дочь тут же вытирает поцелуй ладонью.

— Можно взять еду с собой? — спрашивает дочь.

Мама улыбается ей. — Конечно, дорогая. Иди садись в машину, я сейчас приду.

— Ура! — вскрикивает Ниам, кружится на месте и мчится к машине.

— Если она хочет уехать, — говорит мама, возвращая моё внимание к себе, — ты прав, ты не сможешь её остановить. — Она делает шаг вперёд и кладёт руки мне на плечи, наши глаза почти на одном уровне: она стоит, а я сижу. — Но ты можешь дать ей причину остаться.

Я сглатываю ком в горле и просто киваю, потому что не доверяю себе произнести хоть слово. Мама отвечает тем же жестом, а потом уходит следом за Ниам, оставляя меня разбираться с тем, как стать тем, кем я никогда толком не умел быть — человеком, ради которого стоит остаться.

Глава тридцать третья

Леона

Поразительно, как легко целая жизнь умещается в один чемодан. Вся моя одежда, туалетные принадлежности и прочие мелочи распирают сумку до предела, но она всё же застёгивается, если приложить немного усилий. Я окидываю взглядом комнату — и кажется, будто прошедшие полтора месяца никогда не существовали. Я уеду, и на моё место придёт какой-нибудь уставший путешественник, а вселенная понемногу залечит порез, оставленный моим кратким присутствием.

Мысль о том, чтобы снова вторгнуться в пустое гнездо родителей, делает кости тяжёлыми. Может, устроюсь в ближайший отель заведовать службой уборки. К удивлению, мне понравилась эта работа — физический труд, продуманная логистика, необходимость всё рассчитать по времени. Я могла бы снять собственное жильё. Построить скромную, но относительно безболезненную жизнь.

Уже собираясь выйти из переоборудованной мансарды, я замечаю цветочную обложку дневника Поппи. Сердце сжимается. Как я могла забыть о нём? Я поднимаю его и хочу положить во внешний карман чемодана, но места там больше нет.

Сажусь на чемодан и начинаю перелистывать страницы. Записи уходят почти на десятилетие назад, начиная с первой годовщины смерти Поппи. Погребённая под горой горя, на грани выпуска из колледжа, я начала писать ей письма — чтобы хоть как-то выплеснуть боль. Это помогало. Сначала едва заметно, но с каждой честной строкой, выложенной на бумагу, становилось легче.

Дневник почти заполнен. Я не замечала раньше, но в конце осталось всего несколько пустых страниц. Это разбивает мне сердце и в то же время исцеляет старую рану — словно я вот-вот потеряю возможность говорить с ней, но одновременно понимаю, что уже сказала всё, что нужно.

Я переворачиваю на первую запись и смотрю на корявые слова матери, пытающейся смириться с непостижимой потерей. Воспоминание всё ещё живо, как в тот день, когда я написала это.

Моя дорогая Поппи,

Я никогда не представляла, что умру тихо, просто растворившись в ночи без единого слова. В моих мыслях я всегда сражаюсь до конца. Болезнь, с которой я борюсь изо всех сил, или пуля, от которой я заслоняю невинных своим телом. Я лежу на асфальте после аварии и вывожу прощальные слова на дороге. Не то чтобы я этого хотела — просто другого не могла представить. Смерть не случилась бы со мной просто так — я была бы её участницей.

Но у тебя, моя милая девочка, не было таких планов. В ту ночь ты пиналась так же сильно, как и всегда. За последний год я не раз пыталась убедить себя, что был какой-то признак, какое-то едва заметное затухание. Но нет, я знаю это нутром: ты боролась до последнего, как и всю жизнь, и где-то между тем, как я уснула в час ночи, и тем, как спустила пояс для УЗИ утром, ты ушла. Тихо. Без предупреждения. Наш любимый врач просто посмотрела на меня — и я поняла. Поняла, что тебя больше нет.

Они сразу начали готовиться к родам. Я позвонила маме. Не знаю, что она сказала папе или что он подумал, но она приехала. Села рядом и, с той несокрушимой силой, что есть только у женщин, помогла своей дочери пережить самое трудное в её жизни.

Когда ты родилась, комната, где секунду назад гудели аппараты и звучали команды медсестёр, вдруг стихла. Даже мониторы перестали пищать. Все мы задержали дыхание — будто хотели оставить тебе больше воздуха. Но ты уже ушла, когда они положили тебя мне на грудь, милая девочка. Ты была совершенна. И неподвижна. И, Боже, как же я тебя любила.

Я захлопываю дневник. Больше не могу читать, всё это и без слов живёт во мне — не нужно напоминаний, чтобы увидеть ту сцену во всех деталях.

Когда моя рука скользит по цветочной обложке, я понимаю, что всё это время писала не для себя. Я знаю Поппи. Знаю каждую секунду её существования, до самого биения сердца, потому что оно неразрывно связано с моим. Но Каллум не знает, потому что я не позволила ему.

Здесь есть печальные воспоминания, но есть и счастливые. Истории о том, как я впервые почувствовала, что она шевелится, как у неё впервые началась икота. Здесь — мечты о том, чем мы могли бы быть, как семья. Всё, что я так и не смогла рассказать ему, написано здесь, и пришло время отпустить это. Показать ему все те части нашей дочери, которые я люблю, чтобы он смог полюбить их тоже.

Я зажимаю дневник под мышкой и тяну чемодан к лестнице, не решаясь бросить последний взгляд на прекрасную мансарду, которая, в конце концов, вернула мне жизнь.

Телефон вибрирует в кармане, и я достаю его, чтобы увидеть сообщение от Подрига.

Я: Меня нужно подвезти.

Подж: Одна поездка — уже в пути.

Я невольно улыбаюсь и убираю телефон обратно в карман.

Внизу лестницы до меня доносится звук, как Ниам играет в комнате Шивон. Мне хочется попрощаться с ней, но я напоминаю себе, что это не моё место. Возможно, однажды Каллум расскажет ей о старшей сестре, но это будет его решение. И его решение — захочет ли он включить в этот рассказ и меня. Скоро я стану просто безликой гостьей в её