Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

канализации. Затем следующую. И следующую. Методично, театрально жестоко. Он создавал звуковое сопровождение для пробуждения — звон стекла, плеск жидкости, окончательное, бесповоротное опустошение.

Марк зашевелился. Сначала простонал. Потом попытался пошевелить головой. Его сознание, тонущее в спиртовом океане, медленно всплывало к болезненной поверхности реальности. Открыл глаза. Взгляд был мутным, невидящим. Он попытался пошевелить правой рукой, чтобы потереть лицо, и наткнулся на сопротивление. Медленно, с трудом, он повернул голову, уставившись на верёвку, туго стягивающую его запястье, и на батарею. Потом его взгляд пополз выше, встретился с ледяным, неумолимым взглядом Ромы, который тот впивал в него, стоя у раковины с последней пустой бутылкой в руке.

На лице Марка сначала было просто недоумение. Потом пришло осознание. И следом — ярость.

— Что… это? — хрипло выдавил он. Голос был разбитым.

— Это твоя новая реальность, брат, — спокойно сказал Рома. — Пока ты будешь искать спасения на дне бутылки, мы будем привязывать тебя к батарее и выливать эту отраву нахуй. Каждый раз. Понимаешь? Ты либо борешься, либо мы будем тебя вот так вот беречь. От тебя самого.

Шторм дёрнул рукой. Верёвка натянулась, но узел, завязанный Лёхой, не поддался. Бессилие, смешанное с диким унижением, захлестнуло его.

— Сука, отвяжи! — проревел он, и в его крике была вся накопившаяся боль. — Сволочи! Отвяжи меня немедленно!

— Не отвяжем, — стоял на своём Рома. — Пока не договоримся.

В этот момент в квартире послышались быстрые, лёгкие шаги. В дверном проёме кухни замерла Анжела. Она смотрела на сцену: Марк, привязанный, в ярости и похмелья; пустые бутылки на столе и в раковине; Лёха, стоящий в стороне с лицом, полным мучительного сочувствия; и Рома — судья и палач в одном лице. Её глаза, обычно такие добрые и понимающие, расширились от шока.

— Что вы делаете?! — воскликнула она, врываясь на кухню. — Вы с ума сошли! Это же пытки! Рома, немедленно развяжи его!

— Анжела, не лезь, — рявкнул Рома, но в его голосе уже появилась неуверенность перед сестрой.

— Я сказала — развяжи! — её голос зазвучал с непривычной твёрдостью. Она подошла к Марку, не обращая внимания на запах и беспорядок, и своими ловкими, тонкими пальцами принялась развязывать тугой узел. Лёха молча двинулся ей на помощь.

Рома стоял и смотрел, сжав кулаки.

Наконец, верёвка ослабла и упала на пол. Шторм резко дёрнул руку к себе, потирая покрасневшее запястье. Он дышал тяжело, ненавидящим взглядом провожая Рому.

— Спасибо, — хрипло бросил он Анжеле, не глядя на неё.

Анжела встала перед ним, блокируя его взгляд на Рому. Она изучала его лицо, его состояние. Потом её взгляд упал на подвеску. Что-то в её глазах дрогнуло.

— Марк… — начала она тихо. — Пока мы здесь… есть новость. Нехорошая.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

— Какая ещё новость? Мой биологический отец сдох? Если нет, то печально.

Анжела покачала головой, выбирая слова.

— Бывшая твоя. Рита. Её не стало. Сегодня ночью. Попала в страшную аварию. Пьяный водитель на огромной скорости… Они разбились насмерть. Оба.

В кухне повисла тишина. Лёха ахнул. Рома выдохнул:

— Блядь…

Марк смотрел на Анжелю несколько секунд, его мозг, затуманенный алкоголем и яростью, с трудом переваривал информацию.

— Пусть земля ей будет… похуй, — тихо, но очень чётко произнёс он. И откинулся на спинку коляски, закрыв глаза, как будто только что вынес смертный приговор не ей, а какой-то последней, надоедливой твари в своём прошлом.

Рома и Лёха переглянулись. И оба, не сговариваясь, коротко, беззвучно усмехнулись. Не от радости. А от горького, циничного понимания справедливости кармы. Эта девушка принесла столько боли, и её уход был столь же глупым, жестоким и бессмысленным, как и её жизнь. Не было в этой усмешке злорадства. Было лишь холодное признание факта: один токсичный призрак из прошлого Марка окончательно исчез.

Анжела смотрела на них, потом на Марка, и в её глазах была грусть. Но она ничего не сказала. Вместо этого она повернулась к плите.

— Вам всем, а особенно тебе, Марк, нужен горячий, крепкий, сладкий чай, — сказала она деловым тоном, от которого стало чуть спокойнее. — И немедленно. Лёха, найди, пожалуйста, чистый плед. Рома, открой окно, проветри, а потом помоги мне убрать здесь.

Её спокойный, взятый под контроль ужас действовал лучше любых криков. Лёха двинулся исполнять просьбу. Рома, всё ещё хмурый, но уже без прежней ярости, потянулся к створке окна. Анжела наполнила чайник, поставила его на огонь. Звук закипающей воды, привычные хлопоты — они вернули кухню из измерения кошмара обратно в реальность, тяжёлую, но живую.

Шторм сидел с закрытыми глазами. Слова о смерти Риты отскакивали от него. Ни жалости, ни облегчения он не чувствовал. Только пустоту. Но в этой пустоте уже не было прежнего, панического желания заполнить её алкоголем. Было лишь ледяное, тотальное истощение. Он дошёл до предела. Его привязали к батарее. Вылили его алкоголь. Ему сообщили о смерти того, кто был его самым большим грехом и ошибкой. Дальше, казалось, уже некуда. Кроме, возможно, тишины.

Он почувствовал, как Анжела накрывает его плечи мягким, тёплым пледом. Потом в его руку вложили горячую кружку.

— Пей. Маленькими глотками, — сказал её голос где-то рядом.

Он послушался. Сладкий, обжигающий чай обжёг губы, сполз по горлу, разлился теплом внутри.

Потом, через силу, его переодели в чистую, сухую одежду. Переселили с коляски на раскладушку, которую принёс Лёха и поставил в гостиной. Коляску откатили подальше.

— Спи, — сказала Анжела, поправляя под ним одеяло. — Просто спи. Завтра будет новый день.

Шторм не ответил. Он лежал на спине, глядя в потолок, где играли отсветы уличных фонарей. Рука сама потянулась к шее, нащупала холодный металл подвески. Он не снял её, а сжал кулон в ладони, чувствуя, как края впиваются в кожу. Больно.

Он услышал, как в кухне тихо разговаривают Лёха, Рома и Анжела. И тогда, впервые за многие недели, в кромешной тьме его внутренней вселенной не вспыхнула спасительная искра надежды. Нет. Но появилась другая точка. Точка молчаливого принятия. Принятия того, что путь назад закрыт. Принятия того, что некоторые потери окончательны. Принятия того, что даже в самом жалком, разбитом состоянии у него есть те, кто привяжет его к батарее, чтобы не дать пропасть, и те, кто развяжет, чтобы не дать сломаться.

Он закрыл глаза. И, ведомый теплом чая внутри и тихим дыханием друзей снаружи, наконец, провалился не в алкогольное беспамятство, а в тяжёлый, но чистый, без сновидений, сон.

Ночь медленно катилась к рассвету. Самая тёмная часть — позади.

Глава 29

Тбилиси. Раннее утро.

Первые