Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

— Дальше? — Рома прищурился. — Дальше — враг номер один. Ванная. Там, я смотрю, у тебя тоже бардак. Но это крепость посерьёзнее будет. Там скользко, тесно, и противник — твоё собственное тело — может нанести контратаку. Нужна подготовка. Стратегия. Возможно, даже спецсредства.

— Спецсредства?

— Ну, поручни там. Противоскользящие коврики. Стульчик для душа. Я уже с Лёхой говорил, он всё заказывает. Будем монтировать.

Шторм перестал есть. Он смотрел на Рому, на его простодушное, серьёзное лицо.

— Зачем? — спросил он тихо. — Зачем вам всё это? Возня со мной?

Рома перестал жевать. Положил оладушек.

— Ты дурак? — спросил он без злобы. — Ты же не «возня». Ты — Шторм. Ты — мой братан. Ты — свой. А своих не бросают. Вот и всё. Никакой философии.

Он сказал это так просто, так буднично, как будто объяснял, почему небо синее. «Своих не бросают». В этой фразе была вся правда их мира. Мира гаражей, боксёрских залов, мужской дружбы, которая не нуждается в словах.

— Я… я теперь обуза, — пробормотал Шторм, глядя в тарелку.

— Обуза — это Рита, — парировал Рома. — Которая пришла, насрала и ушла. Срита, блядь. А ты — ты просто… сломанный временно. Как мотоцикл. Ну сломалась рама, погнулся рычаг. Это же не причина на свалку его отправлять. Его чинят. Восстанавливают. Пусть он уже не будет гонять как раньше, но ездить будет. И, может, даже по-своему красиво. Вот и тебя будем чинить.

Марк почувствовал в своём ледяном сердце теплоту от своего друга, который на всё готов ради дружбы.

— Тебя же Валера называл «Кислая Ромашка»? — спросил он.

— А, ну да. Я Кислая Ромашка, — ответил, улыбаясь, Рома.

— Спасибо тебе, Кислая Ромашка, — сказал он, улыбаясь широкой улыбкой.

Глава 27

Два дня спустя после утренника с оладьями мир снова съехал набок. Не резко, не с грохотом, а тихо, как шина, медленно спускающая воздух. Рома уехал на свои тренировки. Лёха звонил утром — деловой, собранный, сообщил, что заказанные поручни и стульчик привезут завтра. Анжела писала мягкие, ободряющие сообщения, спрашивая, не нужна ли помощь психолога. Внешне всё двигалось. Прогресс был.

Он катился по коридору, от спальни к гостиной и обратно. Бесцельно. Дымок, ставший за эти дни его тенью, следовал за ним, иногда задевая пушистым боком за колесо, иногда усаживаясь на пути, заставляя объезжать. Кот, казалось, понимал всё без слов. Он не лез на руки, не требовал внимания, а просто был рядом.

Марк остановился у большого старого шкафа из тёмного дерева в спальне. Он стоял здесь ещё со времён Валеры, массивный, угрюмый. Верхние его антресоли были царством забытых вещей. Шторм, переехав сюда после смерти Валеры, забросил туда несколько своих коробок — то, что не нужно было под рукой, но и выкинуть рука не поднималась.

Он подкатился вплотную, откинул тормоза коляски и потянул на себя одну из створок. Скрипнули петли. Пахнуло нафталином, старым деревом и пылью. На нижних полках висела одежда. Пальцы скользнули по грубой ткани старой тренировочной толстовки. Потом наткнулись на что-то кожистое. Он вытащил. В руках оказались чёрные боксёрские перчатки. Не те, в которых он бился каждый день, а его первые «взрослые» перчатки, купленные когда-то Валерой. Кожа на костяшках была стёрта, шнурки выцвели. Он сжал их, и в ладонях вспыхнуло призрачное ощущение — удар по груше, звон в ушах после пропущенного хука, адреналин, выжигающий все мысли. Теперь эти руки едва могли удержать ложку. Он повесил перчатки на крючок двери шкафа.

Следующим в его руки попал шлем. Динамит. Мотоцикл, который теперь был грудой искореженного металла на свалке, а может, его уже переплавили. Марк провёл пальцами по царапинам на подбородке. Каждая — память о скорости, о ветре, бьющем в грудь, о том кратком, пьянящем ощущении полёта, когда земля переставала быть необходимостью. Теперь земля, точнее пол, был его вечным спутником. Он поставил шлем на колени, тяжёлый, нелепый в этой тишине.

Нужно было дотянуться до верхней полки, до тех самых коробок. Он положил шлем, подкатился ещё ближе, упёрся руками в сиденье и, задействуя все мышцы корпуса, которые ещё слушались, приподнялся. Боль в спине ответила тупым, привычным уколом. Одной рукой он ухватился за край шкафа, другой начал нащупывать коробки. Пальцы скользнули по картонной пыльной поверхности. Он потянул на себя. Коробка, маленькая, плоская, завалявшаяся у самого края, неожиданно поддалась, соскользнула и рухнула вниз. Марк не успел даже отдернуть голову. Угол картонной пачки пришёлся ему по плечу, а основная масса рассыпалась вокруг коляски с глухим шлёпком. Пыль взметнулась столбом, заставив его зажмуриться и подавиться.

— Блядь! — вырвалось у него хрипло.

Он откашлялся, опустился обратно в коляску, чувствуя, как адреналин от неожиданности смешивается с раздражением. Теперь вокруг него был хаос. Из перевёрнутой коробки вывалились не одежда и не книги. Это были фотографии, распечатанные на простой бумаге снимки, открытки, несколько мелких предметов, завернутых в мягкую ткань.

И он замер. Дыхание перехватило.

На верхней фотографии, лежавшей лицевой стороной вверх, смеялась Дилара. Глаза прищурены от солнца, длинные волосы развевались на ветру, на губах — сдержанная, широкая улыбка, которую она так редко позволяла себе. Рядом с ней, обняв её за плечи, был он. Марк. Его лицо на фотографии казалось чужим — расслабленным, без привычной напряжённой складки между бровей. Он смотрел не в кадр, а закрыл глаза, наслаждался моментом с ней и улыбался. В его улыбке была такая обнажённая нежность, что сейчас, глядя на это, ему физически стало больно.

Потом его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, завернутое в бархатную тряпочку. Он развернул. И мир окончательно рухнул.

В ладони лежала подвеска. Серебристая цепочка, а на ней — изящный кулон в виде двух миниатюрных боксёрских перчаток, перекрещённых между собой. Работа была тонкой, перчатки будто парили в воздухе. Это был её подарок.

«Это чтобы ты помнил, — сказала она тогда, надевая цепочку ему на шею. Её пальцы слегка дрожали. — Помнил, что твоя сила — не только для разрушения. Она для защиты».

Боль накрыла его сейчас с такой силой, от которой темнело в глазах. Она была острее любой физической. Это было чувство полной, окончательной потери. Не просто человека, а целого мира. Того мира, где он мог быть не Штормом, не бойцом, не калекой, а просто Марком. Где его любили не за силу, не за победы, а вопреки всему. И он сам, своими руками, своим слабоумием и пьяным малодушием, этот мир