Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

Потом пришло ощущение тела. Вернее, его отсутствия. Ниже груди простиралась огромная, неподвижная, чужая территория. Он пытался пошевелить пальцами ног. Ничего. Команда не доходила. Паника, острая и слепая, рванулась из желудка к горлу, но наткнулась на препятствие — трубку. У него во рту была трубка. Он попытался закричать, издал лишь хриплый, булькающий звук.

— Он приходит в себя! — чей-то женский голос, знакомый, но далёкий.

— Шторм? Марк, ты слышишь меня? — другой голос, мужской, напряжённый.

Веки были свинцовыми. Он собрал все силы, всю волю, которая у него ещё оставалась, и заставил их приподняться. Свет. Яркий, размытый, режущий. Он зажмурился, потом снова медленно открыл.

Потолок. Белый, с трещинкой. Потолок больничной палаты. Он медленно, с невероятным усилием, повернул голову вбок. Мир плыл, расплывался, потом сфокусировался.

Они стояли у его койки. Все. Как странный, несуразный караул. Ближе всех — Лёха. Его лицо было серым, исхудавшим. Казалось, что он постарел на десять лет. Его обычно безупречная причёска была растрёпана, на щеках — щетина. Он смотрел на Марка, и в его глазах была такая смесь облегчения, боли и страха, что Марку стало не по себе.

Рядом с ним — Анжела. Она держалась за руку Лёхи, и её профессиональное спокойствие дало трещину. Глаза были красными от бессонных ночей или слёз, губы сжаты в тонкую, белую ниточку. Она смотрела на Марка не как психолог на пациента, а как сестра на тяжело больного брата.

Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Рома. Он был собран, как пружина, его кулаки были сжаты, а взгляд, прикованный к Марку, горел немой яростью — не на него, а на весь мир, на ситуацию. Рядом с ним — Ваня, выглядевший потерянным и слишком взрослым для своих девятнадцати. Он переминался с ноги на ногу, его взгляд метался по палате, избегая надолго задерживаться на Марке, будто он боялся увидеть что-то окончательное.

И у окна, спиной к нему, стояла Рита. Она была безупречна. Тёмное, строгое платье, идеальный макияж, скрывающий любые следы усталости. Она смотрела в окно на больничный двор, как будто происходящее в палате её не касалось. Но по напряжённой линии её плеч, по тому, как она держала сумочку — мёртвой хваткой, — было ясно: она здесь, и она на взводе.

— Марк, родной, не двигайся, — сказал Лёха, его голос сорвался на хрипотцу. Он сделал шаг вперёд, его рука нерешительно потянулась, чтобы коснуться его плеча, но остановилась в воздухе, будто боялась причинить боль. — Ты в больнице. Всё… всё будет хорошо.

Ложь висела в воздухе густым, липким облаком. Он попытался что-то сказать, но трубка мешала. Шторм сфокусировался на Лёхе, пытаясь передать взглядом вопрос. Что случилось? Насколько всё плохо?

В палату вошёл врач. Немолодой, усталый мужчина в белом халате, с умными, печальными глазами за очками. Он внимательно посмотрел на мониторы, затем на Марка.

— Проснулся. Это хорошо. — Его голос был спокойным, профессиональным. — Марк, меня зовут Аркадий Викторович. Я ваш лечащий врач. Вы попали в серьёзную аварию. У вас множественные травмы. Сейчас вы в реанимации, но стабильны. Мы уберём трубку, чтобы вам стало легче дышать самостоятельно.

Медсестра осторожно извлекла трубку из его горла. Новый приступ кашля вырвал из груди хриплое, болезненное бульканье.

— Воды… — прошептал Марк, и его собственный голос показался ему чужим, слабым, как у старика.

Ему дали немного воды через трубочку. Жидкость обожгла разодранное горло, но принесла облегчение.

— Что… со мной? — он выдохнул, глядя на врача.

Аркадий Викторович обменялся взглядом с Анжелой, которая едва заметно кивнула. Правду. Только правду.

— Травмы тяжёлые, Марк. Закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение тяжёлой степени. Множественные переломы: левая ключица, три ребра справа, левая нога, трещина в тазовой кости. Сильные ушибы, рваные раны, которые мы зашили. Но главное… — врач сделал паузу, подбирая слова. — Главное — компрессионный перелом позвоночника в грудном отделе.

Марк слушал, и слова отскакивали от него, как горох от стены. Позвоночник. Он знал, что это значит. Холод начал расползаться изнутри, быстрее, чем раньше.

— Я… не чувствую ног, — сказал он, и это была констатация, а не вопрос.

Аркадий Викторович вздохнул.

— Да. Сейчас у вас отсутствуют движения и чувствительность ниже уровня травмы. Это связано с отёком и повреждением спинного мозга. Отёк может сойти. Часть функций может вернуться. Но… нужно быть готовым к тому, что повреждения могут быть необратимыми.

В палате повисла гробовая тишина. Пик-пик-пик монитора звучал как насмешка.

— Что это значит? — спросил Марк, и его голос был пугающе ровным. — Говорите прямо.

— Это значит, — врач произнёс слова чётко, без прикрас, — что есть риск остаться парализованным. Ниже пояса. Навсегда.

Слово «навсегда» ударило со свистом, рассекая воздух. Лёха ахнул, как от удара, и схватился за спинку стула. Анжела закрыла глаза. Рома ударил кулаком по стене, сдержанно, но так, что звонко стукнуло. Ваня просто опустил голову. А Рита у окна даже не пошевельнулась.

Марк лежал и смотрел в потолок. Он ждал, что нахлынет паника, отчаяние, ярость. Но ничего не пришло. Только холод. Тот самый, знакомый холод пустоты, который стал его постоянным спутником. Он просто принял эту информацию, как принимал все последние удары судьбы. Ещё один. Самый сокрушительный.

— Навсегда, — повторил он без выражения.

— Не обязательно, — быстро сказал врач, увидев ледяное спокойствие на его лице, которое было страшнее истерики. — Я сказал — риск. Есть шанс. Отёк сойдёт, и мы сможем оценить реальную картину. Даже при серьёзном повреждении возможна частичная реабилитация. Современные методы… Шанс есть. Небольшой, но есть. Бороться нужно.

«Бороться». Слово, которое когда-то значило для него всё. Теперь оно звучало пусто.

— Какой шанс? — спросил он.

— Сейчас говорить рано. Процент… небольшой. Но он есть. Всё будет зависеть от вашего тела, от того, как пойдёт восстановление, и… от вашего настроя.

Настрой. Марк хотел бы рассмеяться, но не смог. Какой может быть настрой, когда внутри кроме ледяного сердца ничего не осталось?

— Хорошо, — просто сказал он. — Спасибо.

Врач, явно ожидавший другой реакции — слёз, криков, отрицания, он растерялся и кивнул.

— Я оставлю вас с близкими. Но помните — покой и позитивный настрой сейчас важнее всего. — Он бросил последний, оценивающий взгляд на собравшихся и вышел.

Когда дверь закрылась, в палате разразилась тишина, которую на этот раз нарушила Рита. Она медленно, с небрежной грацией, повернулась от окна.

— Ну вот, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, только ледяное, отстранённое раздражение. — Поздравляю.