Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

По ту сторону провода наступила тишина:

— Ну типо понял, а куда? — спросил Рома, и в его голосе не было ни страха, ни паники. Была готовность.

— Не скажу. Ты нужен здесь, как последняя связь. Если мы с ним не выйдем на связь к полуночи… — Валера сделал паузу, сглатывая ком в горле. — Значит, нас прижали. Тогда ты делаешь одно: звонишь Лёхе и говоришь: Вернисаж и Алёхин. Больше ничего. Понял?

— Вернисаж, — повторил Рома. — Понял. Но чё это…?

— Не спрашивай! — рявкнул Валера. — Просто запомни. И не делай ничего раньше времени. Это не драка на ринге. Здесь правила другие.

Он положил трубку. Это был его страховой полис. Последняя надежда. Если всё пойдёт под откос, у Марка должен был остаться шанс. Пусть даже этот шанс был связан с тем самым миром — миром власти и связей, — который Валера презирал, но который теперь мог оказаться единственным спасением.

* * *

В квартире царила нервная, приглушённая атмосфера. Лёха метался из угла в угол, не в силах усидеть на месте. Анжела пыталась работать за ноутбуком, но её взгляд постоянно возвращался к часам.

— Что-то не так, — бормотал Лёха, сжимая и разжимая кулаки. — Он женился на этой стерве, ушёл куда-то с Валерой, и ни звонка, ни сообщения.

— Ты звонил? — спросила Анжела.

— Тысячу раз. Абонент выключен. У Валеры тоже. Сука.

В этот момент на его телефоне высветился номер Ромы. Лёха схватил аппарат.

— Да?

— Лёха? — Голос был сдавленным, напряжённым. — Мне звонил Валера. Дал указание. Если они к полуночи не выйдут на связь… передать тебе эти слова.

Лёха замер.

— Какие?

— Вернисаж и Алёхин. Больше ничего. Чё это значит?

Кровь отхлынула от лица Лёхи. Вернисаж не было просто рестораном в его кругу.

— Это значит, что они в глубокой жопе, — тихо сказал он. — Спасибо, Рома. Давай иди домой, опять завис в Колизее.

Он опустил телефон и посмотрел на Анжелу. В его глазах она прочитала то, чего не видела даже в день ссоры с родителями — абсолютную, ледяную решимость, смешанную со страхом.

— Нужно звонить отцу.

— Что? Лёха, ты же…

— Мне всё равно! — он прошипел. — Там Марк и Валера. Только сила может вышибить силу. А у моего отца… у него такая сила есть. — Он набрал номер, который не набирал с того вечера в особняке. Трубку взяли почти мгновенно.

— Алло, — голос Степана Михайловича был ровным, без эмоций.

— Пап. Это я.

Короткая пауза.

— Алексей. Неожиданно.

— Папа, слушай, нет времени на обиды. Нужна помощь моему другу, Марку Воронову, грозит опасность. Знаешь же Алёхина, так вот Марк походу с ним ведет какие-то переговоры. Помнишь, ты говорил, что этого Алёхина пытались поймать за убийства, а он скрылся. Он нашелся, я уверен, что это он!

На той стороне провода воцарилась такая тишина, что Лёхе показалось, связь прервалась. Потом отец заговорил, и его голос изменился. Исчезла отстранённость. Появилась та самая, стальная профессиональная хватка генерала полиции.

— Алёхин. Подожди у аппарата.

Лёха слышал, как отец отдаёт короткие, чёткие команды кому-то в комнате: «Немедленно поднять всё, что есть по Вернисажу и Алёхина. Все последние перемещения. Ждите моего звонка в течение десяти минут». Потом голос снова обратился к нему:

— Алексей. Ты уверен в информации?

— Абсолютно. Источник — сам Зотов. Он оставил страховку.

— Зотов… — в голосе отца промелькнуло что-то похожее на уважение. — Хорошо. Сиди на месте. Никуда не выдвигайся. Я буду на связи.

Звонок прервался. Лёха опустился на диван, его трясло. Анжела молча села рядом, взяла его руку в свои холодные ладони.

— Твой отец… он поможет?

— Он уже помогает. Когда речь идёт о таком уровне, как Алёхин, для полиции это не просто преступление.

* * *

Подвал Вернисажа. Шторм, всё ещё со связанными за спиной руками, сидел на холодном бетонном полу подсобки. Стук в висках от удара притупился, сменившись глухой, пульсирующей болью. Но хуже была боль внутри. Образ Валеры, падающего на ковёр. Пустые глаза. Тишина после выстрела. Это застряло в мозгу, как заноза, и любая мысль цеплялась за неё, вызывая новый приступ тряски.

Дверь открылась. Вошёл не охранник, а Виктор. Он принёс бутылку воды и поставил её на пол рядом.

— Пей. Не помрёшь пока что.

Марк даже не посмотрел на него. Он уставился в стену.

— Сука ты. Ну и зачем? — его голос был хриплым, чужим. — Зачем ты пришёл сюда? Чтобы добить? Мразота.

— Меня вызвали. Алёхин думает, ты сломался. Что теперь с тобой можно будет договориться. Что вид отца… поможет.

— Поможет с чем? Стать таким же, как ты? Такой же мразью? Виктор тяжело вздохнул и прислонился к косяку. В свете единственной лампочки он выглядел ещё более изношенным и жалким.

— Ты думаешь, я хотел такого? — спросил он неожиданно. — Стать тем, кто я есть? У меня не было выбора. Как и у тебя сейчас его нет.

— У меня всегда был выбор! — Шторм резко повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнул огонь. Первый огонь за все эти часы. — Я выбрал быть лучше! Я выбрал не убивать! Я выбрал…

— Ты выбрал сломаться, — холодно перебил Виктор.

Шторм смотрел на него, и впервые сквозь пелену ненависти он увидел не монстра. Он увидел самого себя. Через двадцать лет. Такого же опустошённого, изношенного, оправдывающего свои падения отсутствием выбора.

— Мама… — прошептал он. — Ты убил её. Сучара.

— Я спас тебя, — ответил Виктор, и в его голосе впервые прозвучала не оправдывающаяся, а страшная, циничная убеждённость. — Если бы она пошла в милицию, Алёхин стёр бы с лица земли всех: и её, и тебя, и меня. Это был бы не один труп, а три. Я выбрал меньшую жертву. Самую слабую. Так делают, когда загнаны в угол. Ты должен это понять. Теперь ты сам в углу.

Дверь снова открылась. Вошёл один из охранников.

— Вас к шефу. Обоих.

Их провели обратно в тот самый кабинет. Следов крови на ковре уже не было. Стоял запах химической чистки. Алёхин сидел за столом, он разговаривал по телефону, кивая. Положил трубку.

— Ну что, одумался? — спросил он Марка. — Или нужны ещё… аргументы?

— Он не одумается, — сказал Виктор неожиданно. — Он упрямый. Как я.

— Слыш, а ты не сравнивай меня с дерьмом. — ответил Шторм.

— Ты как с отцом разговариваешь?

— Ты? Отец? — посмеялся он истеричным смехом. — Емае, я так никогда не смеялся. Моего отца убил один мразота, который называет себя «отцом». И эта мразота убил мою мать, — он медленно посмотрел на Виктора. — Да пошёл ты.

В этот момент где-то наверху,