Попаданка, предсказанная дракону - Надежда Фатеева

зрачков вспыхнул тот самый, знакомый мне огонёк. Не яркий, не ослепительный. Тлеющий, но живой. Он сделал глубокий, прерывистый вдох и выпрямился во весь рост, расправив плечи. Казалось, он не набирал силу — он просто переставал её тратить на боль, на сомнения, на страх.

— Ты проиграл, Эдриан, — сказал Лео вслух, и его голос, хоть и слабый, прозвучал с ледяной, неоспоримой ясностью. — Ещё до того, как начал. Ты проиграл, когда решил, что сила — это то, что можно украсть, купить, вырвать. Сила, которой ты жаждал… она не в ритуалах, не в крови. Она — здесь.

Он прижал руку к своей груди, к сердцу, а потом медленно, с невероятным достоинством, протянул её вперёд, раскрыв ладонь в мою сторону, к Элоре и Грумбу, к дрожащему, но не гаснущему свету Людвига. — Она — в верности. В доверии. В праве выбора. Ты хотел стать богом, но стал рабом — своей жадности, своей гордыни, своего страха оказаться недостаточным. И теперь у тебя нет ничего. Даже твоя ярость — чужая, наспех слепленная из обломков и ненависти.

Слова Лео, казалось, физически ранили Эдриана больше, чем отражённая атака. Дракон зарычал, и в этом рыке уже не было угрозы — было отчаяние загнанного в угол зверя, который видит, как рушатся последние иллюзии. — ЗАТКНИСЬ! — взревел он, и из его пасти вырвался клокочущий сгусток чёрного пламени. Но это было не то могучее дыхание, что могло испепелить скалу. Это был плевок агонии, неровный, слабый.

Лео даже не сдвинулся с места. Он просто поднял руку. И не для защиты. Он… поймал этот поток. Не физически, конечно, но чёрное пламя, долетев до него, вдруг рассеялось, как дым на ветру, не причинив вреда. В нём не было больше силы убеждения. Не было воли. Была лишь пустота.

— Видишь? — тихо спросил Лео. — Ты уже мёртв, Эдриан Виалар. Осталось лишь убрать тень.

Эдриан замер. Всё его тело дрожало от бессильной ярости, от понимания, что Лео прав. Он проиграл не в битве силы, а в битве смыслов. Он выдохся и в этот момент в его единственном глазу, помимо ненависти, мелькнуло что-то ещё — животный, примитивный страх. Страх небытия.

Лео увидел это. И я увидела, как меняется его собственное выражение лица. Исчезает последняя тень гнева. Появляется… что-то вроде усталой жалости. Не к тирану, а к той несчастной, искалеченной твари, в которую он превратился. — Я не убью тебя, — сказал Лео, и его слова прозвучали как приговор иной, более страшный. — Смерть — это милость. Быстрая, чистая. Ты её не заслужил.

Он сделал шаг вперёд, и на этот раз Эдриан инстинктивно отпрянул. — Я изгоняю тебя, Эдриан Виалар. Изгоняю из земель, где тебя знали. Лишаю тебя титулов, прав, имени. Ты будешь тенью. Будешь бродить по самым дальним, самым диким уголкам мира, куда не ступала нога дракона или человека. Ты будешь помнить. Помнить всё, что имел, и всё, что потерял. И помнить, почему! Это будет твоей тюрьмой до конца твоих дней, которые, я надеюсь, будут долгими и одинокими.

С каждым словом Лео его голос набирал силу. Не магическую, а властную. Голос принца, который, даже будучи изгоем, нёс в себе авторитет поколений Фарреллов. Воздух вокруг него сгустился, зазвучал низким, нечеловеческим гулом — отголоском того самого ритуала, но теперь направленного не на разрушение, а на изгнание.

Лео поднял обе руки, ладонями к Эдриану. Из его пальцев, из его груди, потянулись не лучи света, а потоки тишины. Абсолютной, всепоглощающей. Они обвивали Эдриана, не причиняя боли, но вытесняя всё — звук, цвет, запах, саму связь с этим местом.

Эдриан пытался вырваться. Он бился, царапал землю когтями, издавал хриплые, беззвучные крики. Но его сопротивление было жалким. Он был пустой скорлупой. Лео не боролся с ним. Он просто… стирал его присутствие в этом мире...

— Исчезни, — проговорил Лео, и в его голосе прозвучала последняя капля силы. — И не возвращайся никогда.

Потоки тишины сомкнулись. Воздух дрогнул, и там, где секунду назад стоял изувеченный дракон, теперь была лишь пустота. Даже пепла не осталось. Только лёгкая рябь в воздухе, которая медленно успокоилась.

Эдриан Виалар исчез. Не убитый, а изгнанный, стертый из реальности этого места и отправленный в вечное скитание по самым забытым землям.

Лео опустил руки. Всё его тело вдруг обмякло. Он пошатнулся, и на этот раз уже не смог удержаться на ногах. Он рухнул на колени, а потом медленно, как подкошенное дерево, повалился на бок.

Я бросилась к нему, подхватив его голову. — Лео! Лео, держись! Он смотрел на меня, и в его потухших глазах была бесконечная усталость, но и глубочайшее, бездонное облегчение. — Закончил… — прошептал он губами, уже почти беззвучно. — Всё… закончил, Алиса… Свободен… — Да, — рыдая, сказала я, прижимая его к себе. — Свободен. И я с тобой. Всегда.

Он слабо улыбнулся и закрыл глаза. Его дыхание стало глубже, ровнее — не кома, а исчерпывающего, заслуженного сна.

Я подняла голову. Поляна была тихой. По-настоящему тихой. Ни рёва, ни гула, ни шипения. Только потрескивание остывающих камней, тяжёлое дыхание Грумба и тихий плач Элоры — не от горя, а от снявшегося наконец напряжения.

Людвиг спустился и сел на плечо Лео, озаряя его бледное лицо мягким, тёплым светом… светом надежды.

Падение Эдриана было полным. Не физической смертью, а смертью всего, что он собой представлял: его амбиций, его власти, его страха. Он стал призраком, обречённым на вечное изгнание. А мы… мы остались…Пусть израненные, истощённые, но целые и свободные.

Я сидела на холодной, выжженной земле, держа на руках своего спящего дракона, и смотрела, как первые лучи настоящего рассвета, не замутнённые пеплом, пробиваются сквозь мёртвые ветви. Они освещали не поле битвы, а место, где закончилась одна история и должна была начаться другая. Наша.

Конфликт с Эдрианом был разрешён, но впереди ещё была целая часть — финальная, где предстояло разобраться с последствиями, с Империей, с будущим, но это было уже завтра. Сейчас же было только «сейчас». И оно, несмотря на боль и разруху, было наполнено тихим, хрупким, но несокрушимым миром.

Глава 46. Прощение Императора

Алисия.

Время после битвы текло странно, оно словно лилось густым, тягучим медом, в котором тонули и боль, и радость, и сама мысль. Мы остались в Молчаливом Круге, вернее, в том, что