Ее истерзанные звери - Э. П. Бали

class="p">— И Ксандер. — Тон Косы полностью меняется. Вдалеке грохочет гром, и я настороженно смотрю на брата, который меняется словно прилив, становясь яростным. — Он тоже узнает, что для меня значит его предательство.

Глава 47

Ксандер

8 лет назад

Кто бы ни были эти люди, они не оставляют меня в покое.

— Я же велю вам отъебаться, а вы все не слушаете, — рычу я в окружающую меня новую, вечную тьму.

Волк — судя по запаху — похлопывает меня по голове.

— Остынь, брат. Тебе нужно нас выслушать.

Я отталкиваю его.

— Хватит меня так называть. Я вас не знаю.

— Ну, я не виноват, что ты не видишь брачную метку! — восклицает он. — Но я-то твою вижу, и уж поверь, я тебе брат!

— Это невозможно, — огрызаюсь я, отбивая руку, приближение которой чувствую.

— Ксандер. — Этот голос принадлежит акуле. От него пахнет солью и тьмой, и я затихаю, прислушиваясь к его надорванному голосу. — Хочешь снова видеть?

Жжение в глазницах так и не прошло. Несмотря на драконью регенерацию и прошедшие недели, внутри головы стоит постоянный огненный гул, из-за которого я…

— Я хочу сдохнуть, — твердо говорю я. Акула молчит. К счастью, волк тоже. Я вздыхаю. — Ладно, ладно, на самом деле я не хочу умирать, но меня, скорее всего, и так скоро убьют. Много вы знаете слепых зверей, доживших до старости? Я ходячий мертвый зверь.

— Я знаю одного, — говорит Коса. — Но тебе придется довериться нам настолько, чтобы мы могли помочь.

— Зачем вам мне помогать?

Волк громко вздыхает, и я слышу, как он демонстративно отходит. Акула, напротив, замирает. В голове раздается стук — запрос на мысленную связь, который я раньше получал только от других драконов.

Хмурясь, я впускаю его.

Ты наш брат по стае, Ксандер. — Голос акулы теперь звучит у меня в мыслях. — Знаю, в это трудно поверить, но по какой-то причине, известной лишь Дикой Богине, у тебя такая же брачная метка, как и у нас.

Ты веришь в Дикую Богиню? — ворчу я.

— Все во что-то верят. А еще я верю, что ты сможешь снова видеть… У меня есть друг, который, возможно, сумеет тебя научить.

— Кто? — подозрительно спрашиваю я.

Акула подходит ближе, и почему-то у меня не возникает желания отпрянуть.

— Его зовут Эко. Он полярная акула, которая видит с помощью магии.

Глава 48

Аурелия

Три дня.

Три непонятных, блаженных, мучительных дня Ксандер заботится о своем сокровище, как он теперь меня называет. Это он — высокомерный, надменный, хищный Ксандер — и в то же время не он. Как будто к нему вернулись все сдерживаемые чувства, все то, что он утратил из-за ненависти и гнева. Будто мне позволили краем глаза увидеть, каким бы он стал, если бы с ним никогда не случалось тех жутких вещей.

Я никогда не расспрашивала Минни об этом, ведь тема щепетильная, но моя анима все еще зовет его. Раньше я думала, что это надрывный, одинокий зов в темноту, на который никто никогда не ответит. Рана, которая никогда не затянется. Такая же грустная история, как и у последней птицы кауаи. Последний представитель своего вида, зовущий пару, которой больше нет.

И все же за эти три дня на зов приходит ответ. Душа больше не кричит в пустоту. Куда бы я ни повернулась, он рядом — искренний, серьезный в своем выдуманном долге передо мной. Как разбитое сердце может отказать себе в таком лекарстве? Как сломанная кость может отказаться срастаться?

Никак.

Ксандер кормит меня, согревает, гладит по волосам, шепчет нежности. Я наблюдаю за ним так же пристально, как и он за мной, выискивая любые признаки окончания этой золотой лихорадки, как ее называют. Я понятия не имела, как это будет выглядеть, но в самом дальнем уголке разума, в изолированном уголке, предназначенном для самосохранения и защиты рассудка, я знаю: финал будет безобразным.

На рассвете четвертого дня я вижу, как именно это происходит.

Ксандер просыпается. Медленно, с той хищной грацией, какая присуща лишь чудовищным зверям, он подходит голым к окну и распахивает его.

Я осознаю это мгновенно: за все три дня он ни разу не отходил от меня ни на шаг и не открывал окон. Поэтому я тоже медленно поднимаюсь, и инстинкт самосохранения заставляет меня отступить в другой конец комнаты.

Когда он заговаривает, его голос звучит со смертоносной серьезностью человека, который вот-вот потеряет рассудок и изо всех сил пытается остановить этого несущегося напролом носорога.

— Сгинь с глаз моих. Чтобы я тебя больше никогда не видел.

Холод пробирает до самых костей.

Я растерянно смотрю на его силуэт. Абсолютное, обнаженное совершенство, позолоченное солнечным светом, способное вдохновить древнегреческих скульпторов.

То самое важное во мне, что сломалось в день его официального отказа, не ломается вновь. Оно рассыпается в мелкую пыль. И от этого становится еще хуже, чем раньше. Внутри сердца селится вечная стужа, и это никак не связано с моей большой белой акулой.

Молча повернувшись, я нажимаю на настенную панель, за которой спрятаны два моих платья. Она открывается, и я натягиваю одно из них через голову. Тихо, как мышка, я выскальзываю за входную дверь и закрываю ее за собой.

Несмотря на бешено колотящееся сердце, я чувствую себя безжизненной. Вина и стыд кружат где-то рядом, словно голодные змеи, готовые разорвать горло в клочья. Я даже не знаю, куда иду, просто проскальзываю под новыми канатами, ограждающими крыло, и спускаюсь по парадной лестнице.

Но они все знают. Они все ждут.

Флорес, Франческа, леди Дракос, Селена и целая толпа слуг собрались в вестибюле.

— А вот и она, — шипит Франческа, стоит мне ступить на последнюю ступеньку. — Схватить ее.

Флорес вскидывает руку, и золотая цепь срывается прямо с его ладони, с брутальной силой захлестываясь на моем ошейнике.

Я качаюсь назад, но он дергает руку, и я лечу на пол. В самый последний момент мне удается смягчить падение — ладони с громким хлопком ударяются о холодную плитку. Флорес резко тянет снова, и меня волоком тащат по земле к ним. Руки взлетают к цепи, шею прошивает дикая боль, едва затянувшаяся кожа лопается вновь. Я оказываюсь на спине, скользя по плитам, пока не замираю у их ног.

Перевернутые силуэты Флореса и Франчески смотрят на меня сверху вниз. Король драконов разочарованно качает головой, а его невестка, скрестив руки на груди, сверлит меня яростным взглядом.

— Ты погубила эту семью, — шипит она.

— Навряд ли это моя вина, — бормочу я.

— Ты