Сгорая от любви - Рокиа

которые мы в буквальном смысле размалывали в труху, чтобы сварить хоть какое-то подобие бульона. Вспоминаю старые, серые газеты, в которые несчастные матери бережно заворачивали новорожденных младенцев, потому что у них не было денег даже на кусок чистой ткани.

— Та слепая ненависть, которую вы сегодня получаете в свой адрес — это лишь закономерное следствие вашей же гнилой, сломанной системы! — мой голос начинает дрожать от сдерживаемой ярости. — Системы, которая изо дня в день вынуждает тысячи ни в чем не повинных семей пограничных секторов идти на самые жуткие, отчаянные меры, чтобы просто не сдохнуть с голоду!

Он вдруг тихо, как-то совсем по-доброму улыбается. И эта его неуместная улыбка заставляет мою кровь в жилах закипеть с такой силой, что я до хруста в суставах сжимаю вилку, пытаясь удержать себя в рамках дозволенного.

— Они всегда меня ненавидели, Вирджиния. Сколько я себя помню. А теперь они еще и устраивают бунты. Что ж, по крайней мере, теперь у этих оборванцев появится действительно веский, официально задокументированный повод меня ненавидеть. И если уж быть до конца честным… — он слегка наклоняет голову набок, прищуриваясь. — …с какой стати я должен тратить свои нервы и переживать о благополучии людей, которым глубоко плевать на меня и мою жизнь?

Я ошарашенно хлопаю ресницами, не веря своим ушам: — Но ведь… вы же их Король.

— По трагическому и крайне сбрендившему стечению обстоятельств — да, я Король. Вот только никто из этих людей никогда в жизни меня таковым не считал.

Я с глухим стуком бросаю вилку обратно на тарелку: — И поэтому вы собираетесь и дальше гробить себя этими паническими атаками, горстями глотать колеса и заливать глаза литрами виски?!

— Ну почему же, ты упустила самую важную, деликатную часть моего ежедневного расписания, — Эдоардо берет со стола хрустальный бокал и неторопливо, до самых краев наполняет его темным вином. — Ты забыла упомянуть ту часть, где я забиваюсь в угол и с нетерпением жду, когда мой названый братец вернется из небытия, обрушит на мою голову всю мощь своей благородной мести и сотрет меня в кучку серого пепла. — Он делает короткий глоток. — Поверь, это, пожалуй, самая интригующая и захватывающая часть моей никчемной жизни.

— А обычный народ-то в чем перед вами провинился?! — я больше даже не пытаюсь контролировать громкость собственного голоса. Мой желудок скручивает болезненный спазм, а кровь огненным потоком бурлит в венах. — Неужели только зажравшиеся жители первых четырех секторов имеют исключительное право на вашу королевскую защиту и заботу?!

Эдоардо делает очередной неторопливый глоток, ни на секунду не разрывая нашего тяжелого, дуэльного зрительного контакта. — Они демонстрируют мне свою абсолютную лояльность, — он аккуратно опускает бокал обратно на скатерть.

— Да потому что они, черт возьми, могут себе это позволить! — я яростно хмурюсь, подаваясь вперед.

На его губах снова играет слабая, едва заметная усмешка: — Преданность и лояльность не покупаются за деньги, Вирджиния. Это их базовый, священный долг перед короной — демонстрировать верность своему монарху. Вместо этого эти твари предпочитают устраивать подпольные заговоры, поднимать мятежи и плести интриги за моей спиной. Своим поведением они не оставляют мне выбора. Они буквально вынуждают меня бить на опережение, чтобы я в очередной раз не получил подлый, смертельный удар в спину.

— Они всего лишь несчастные, доведенные до отчаяния мирные граждане! Они бы никогда в жизни не посмели ударить вас в спину…

— Артур тоже был всего лишь моим родным братом, — безжалостно перебивает меня Эдоардо.

И в эту секунду в его некогда твердом, королевском голосе что-то с глухим треском ломается окончательно.

Он мгновенно отводит взгляд в сторону, упрямо уставившись в стену. Между нами тяжелой, многотонной плитой ложится оглушительное, мертвенное молчание, и я не нахожу в себе смелости его нарушить. Глубокая, незаживающая рана, которую в свое время нанес ему Артур, до сих пор продолжает кровоточить и с дикой болью разрывать его изнутри. Эта травма намертво выжжена в его измученном сердце, она татуировкой въелась в его бледную кожу. Она ядом течет по его венам — до такой степени, что теперь во всем гребаном мире он видит исключительно потенциальных врагов, предателей и шпионов.

Мне до безумия хочется крикнуть ему прямо в лицо, что массовые казни и жестокие наказания собственного голодающего народа никогда в жизни не исцелят его внутреннюю боль. Что это путь в бездну. Но я не успеваю открыть рот — из-за массивной дубовой двери внезапно раздается громкий, до боли знакомый голос дежурного гвардейца:

— Ваше Высочество, леди Анна покорнейше просит разрешения войти в ваши покои.

Я пулей вскакиваю со своего места. Сердце испуганно делает кульбит. Я лихорадочно, за доли секунды оправляю подол своей служебной формы, судорожно разглаживаю складки на фартуке и на максимально допустимой скорости отступаю в самый дальний, темный угол комнаты. Смиренно опускаю голову, намертво утыкаясь взглядом в паркетные доски у себя под ногами. Служанка вернулась на свое место.

— Я вообще-то могу войти к своему кузену и без сопровождения! — раздраженно бросает она прямо с порога.

Тяжелая дверь с грохотом распахивается, и девушка фурией влетает в центр комнаты, направляясь прямиком к обеденному столу. Камель, бледный от напряжения, следует за ней по пятам, не отставая ни на шаг.

— Ты можешь наконец объяснить им, что у меня есть официальное разрешение входить сюда без этих ваших унизительных, позорных обысков?! — практически визжит она.

За ее спиной Камель виновато склоняет голову, покорно ожидая приказов Суверена и не смея вставить ни слова. Эдоардо, не обращая на этот вихрь эмоций никакого внимания, неторопливо промакивает уголки губ белоснежной шелковой салфеткой. Его движения подчеркнуто медленные, выверенные и точные, словно ничто в этом подлунном мире не способно нарушить его ледяное, медикаментозное спокойствие.

— Камель, ты можешь идти, — едва слышным, ровным шепотом произносит он.

Гвардеец молча кивает, мгновенно пятится назад, покидает покои и плотно закрывает за собой дверь.

— Ну и? Долго это будет продолжаться?! — продолжает бушевать Анна.

Я уже и забыла, насколько у нее пронзительный, режущий слух голос. Ее волосы теперь сострижены чуть ниже ушей, но лицо осталось абсолютно прежним. Всё то же соблазнительное, роковое выражение — смертоносное оружие, которое она без зазрения совести пускает в ход при каждом удобном случае.

— По всей видимости, ты слишком долго пробыла на дальних рубежах, Анна, раз успела позабыть, что этот досмотр — непреложное правило, введенное твоими же обожаемыми Священнослужителями.

Она с размаху бьет ладонью по лакированной поверхности стола: — Прекрасно знаешь, что я никогда в жизни не считала этих