Сгорая от любви - Рокиа

К истории, цепочку событий которой я сама уже который день мучительно пытаюсь восстановить по крупицам. Это практически невозможно, ведь всё, на что я натыкаюсь — лишь заезженные, переписанные под копирку официальные догмы. Никаких конкретных фактов о последствиях проклятия Зла. Только сухие, клишированные аннотации, перечисляющие три священных знамения и призывающие к беспощадной, кровавой охоте на ведьм против него. Эти абзацы повторяются из книги в книгу в бесконечной, абсолютно бесполезной последовательности. Ни единого намека на то, что за официальной версией Жрецов скрывается какая-то иная, пугающая правда.

Но неужели всё действительно так однозначно, как они малюют?

— Тебе понадобится немало времени, чтобы одолеть всю эту стопку. Хочешь, я сварю нам немного свежего кофе?

— Спасибо, Пит. Это бы меня сейчас очень спасло.

Старик с тихим шарканьем скрывается за высокими деревянными стеллажами. Размеренное, глухое тиканье настенных часов методично отсчитывает секунды. Я вскидываю голову и с ужасом смотрю на циферблат: стрелки неумолимо приближаются к двенадцати часам дня.

Ладно, Вирджиния. В твоем распоряжении ровно пятнадцать минут. Действуй.

Мне нужно действовать на пределе скорости. Совсем скоро на королевскую кухню начнут доставлять продукты для обеда, и если леди Ингрид не обнаружит меня на рабочем месте… От одной этой мысли по моей спине пробегает ледяная струйка пота. Лучше даже не думать о последствиях.

Я резко разминаю шею вправо и влево, снимаю верхнюю книгу из стопки и принимаюсь лихорадочно изучать её.

— На этой даже нет даты издания… — удивленно бормочу я едва слышным шепотом.

Твердый кожаный переплет странного, грязно-рыжего, словно выцветшего от времени оттенка, сильно обтрепанные края… Судя по внешнему виду, это самый древний фолиант из всех, что побывали в моих руках за эти дни. В груди слабой искоркой вспыхивает робкая надежда. Я аккуратно раскрываю книгу и сдуваю плотный слой пыли, обнажая крупные, угловатые и сильно вдавленные в бумагу буквы. Некоторые знаки стерлись окончательно. Я бережно сканирую указатель слово за словом, щурюсь от напряжения и придвигаюсь ближе к краю стула.

— «Даровать испуганному народу козла отпущения, дабы сфокусировать на нем все естественные страдания и пороки человеческой природы», — читаю я вполголоса, но следующие несколько предложений разобрать не удается — чернила безжалостно выцвели.

Я пропускаю несколько строк и перескакиваю ниже:

«…Зло и его законная Невеста представляют собой первобытный, жестокий и порочный огонь, который горит и пожирает всё на своем пути с той же разрушительной интенсивностью, что и их проклятая любовь. Будучи разделены на два разных смертных тела, они, тем не менее, навеки обречены на воссоединение силой, которая неизбежно притягивает их друг к другу, на какой бы дороге они ни находились. Уничтожить их возможно исключительно порознь, ибо их физическое слияние пробуждает древние, сокрытые доселе силы и ментальную связь, несущую смертельную угрозу для их врагов».

Мой желудок издает жалобный урчащий звук, но я грубо игнорирую физический голод.

— «Древние свидетельства очевидцев гласят…»

Дальше текст обрывается — страница залита огромным, жирным чернильным пятном, намертво похоронившим под собой последующие предложения. О боже, ну почему опять?! Я с досадой перелистываю пожелтевшую страницу, но автор резко меняет тему: дальше идет бесконечное, занудное описание генеалогического древа Священнослужителей, начиная от самых влиятельных династий и заканчивая мелкими вассальными домами.

Слабая искра надежды в моей груди мгновенно тухнет. Реальность безжалостно швыряет меня обратно в череду бесконечных тупиков. Я запускаю пальцы в волосы, судорожно сжимая пряди, пока в моей голове набатом гремят признания Эдоардо:

«Я никогда, слышишь, никогда не хотел убивать её!»

Ни в одном официальном историческом трактате нет ни единого упоминания о той хрупкой, граничащей с безумием эмоциональной нестабильности его разума. О том внутреннем монстре, который годами терзает Суверена изнутри, вынуждая его горстями глотать сильнейшие психотропные препараты с седативным эффектом, чтобы просто не сойти с ума.

«Именно эта рука оборвала её жизнь… Эта проклятая рука двинулась сама, подчиняясь импульсу, который был в сотни раз сильнее моей собственной воли!»

Его сморщенная, уродливо стянутая кожа на руке — вечный, страшный след, оставленный безжалостным огнем. След, который он вынужден нести в абсолютном, религиозном безмолвии, и о природе которого не написано ни единой строчки ни в одном параграфе дворцовых библиотек.

«Я не сумел, не смог остановиться… И теперь она каждую ночь приходит в мои кошмары, разрывая мою голову тем самым предсмертным криком».

— Так и не нашла того, что искала, дитя мое? — тихий голос Пита заставляет меня вздрогнуть.

Старик аккуратно ставит передо мной дымящуюся фарфоровую чашку, его белые волосы забавно растрепались по лбу.

— Я обязательно найду, спасибо большое, — я натянуто улыбаюсь и беру чашку в руки. — Пит… могу я попросить тебя об одной услуге? Пусть мои поиски останутся исключительно между нами. Как ты знаешь, официально моя обязанность — лишь протирать пыль на стеллажах. Доступ к закрытым историческим архивам двора разрешен только послушникам высокого ранга, и если Совет узнает, что я копаюсь в этих книгах, меня…

Старик мягко отодвигает соседний стул и с улыбкой устраивается напротив: — Этот старый дурак умеет держать язык за зубами, девочка моя, не переживай. Да и когда еще мне, старику, представится возможность разделить чашечку отличного кофе в компании такой очаровательной леди?

Его искренний комплимент заставляет меня невольно улыбнуться, я подношу чашку к губам, позволяя густому, горьковатому аромату кофе наполнить мои легкие.

— Здесь всегда настолько оглушительно тихо?

Он понимающе кивает: — Сколько я себя помню — да. Моя семья из поколения в поколение с величайшим трепетом хранила это место. Я прекрасно помню рассказы моего деда: он говорил, что много десятилетий назад правила здесь были совершенно иными. Сюда был открыт свободный доступ даже для простых горожан! Все священные писания и исторические хроники лежали на виду, как в каком-нибудь общественном музее, чтобы любой желающий мог прийти, прочесть их и познать истину. Никто не смел накладывать вето на нашу историю.

— Невероятно… — пораженно шепчу я.

Старик снова кивает, а в моей голове, как бурный водоворот, начинают закручиваться новые, еще более опасные вопросы.

— Я была уверена, что доступ к знаниям всегда был жестко ограничен. По крайней мере, нас всех заставляли в это верить с самого детства.

— На твоих глазах это святилище превратили в полузабытый склеп, заживо погребенный под тоннами пыли, — в голосе Пита отчетливо слышится глубокое, неподдельное разочарование, от которого у меня болезненно сжимается сердце. — Величайший грех. Историю своего народа нельзя забывать и