Авангард - Карина Халле

ошибка. Сказать, что мне следовало держаться на расстоянии? Возможно. Сказать, что я утратила объективность? — я поворачиваюсь к ней. — Нет, не утратила. Зато я ближе к истине, чем кто-либо до меня. Так что скажите мне — каков план?

Кэт долго изучает меня, словно взвешивая все варианты.

— План, — медленно произносит она, — в том, чтобы ты сохраняла ясность ума и помнила, зачем ты здесь. Ты не его девушка. Не его возлюбленная. Ты оперативник, собирающий информацию о потенциальной угрозе национальной безопасности, — она делает паузу. — Ты сможешь это сделать?

— Да.

— Сможешь смотреть ему в глаза и лгать? Использовать против него то, что он тебе рассказал? Уйти, когда миссия будет завершена, и никогда не оглядываться назад?

Эти вопросы вонзаются, как стрелы, попадая в уязвимые места, о существовании которых я и не подозревала.

Я открываю рот, чтобы ответить, и не нахожу слов.

На долю секунды я будто снова в его постели. Серый утренний свет льётся сквозь окна пентхауса. Его рука чертит ленивые узоры на моём бедре, а я притворяюсь, будто сплю, — потому что не знаю, как быть бодрой рядом с кем-то, не знаю, какое выражение должно быть у моего лица, когда я не играю роль.

Он целует моё плечо. Нежно. Почти рассеянно. Словно это самая естественная вещь на свете.

И я ощущаю, как внутри что-то сдвигается. Тупая боль от того, что дверь распахивается после долгих лет. Ужас от того, как свет проникает туда, где привыкли выживать в темноте.

— Да, — говорю я, и голос не дрожит, потому что я действительно так думаю.

Просто жаль, что от этой искренности на душе так погано.

Кэт ещё мгновение удерживает мой взгляд. Потом кивает — она видит правду.

Что, несмотря на то что последние двадцать четыре часа меня буквально разрывало на части из-за живого божества, я всё ещё безжалостная шпионка под всей этой оболочкой. Я всё ещё агент УСО, готовая приступить к исполнению обязанностей.

Впрочем, это не значит, что я от этого в восторге.

— Тогда действуем по плану. Но, Мия… — она подходит ближе и понижает голос. — Что бы ты ни чувствовала, что бы, как тебе кажется, ни происходило между тобой и этим мужчиной — то, что выходит за рамки секса, — похорони это. Зарой чертовски глубоко. Потому что, когда всё закончится, произойдёт одно из двух: либо он невиновен, и тебе придётся жить с тем, что ты с ним сделала, либо он виновен, и кому-то придётся его устранить. И этим кем-то должна быть ты, — её взгляд впивается в мой. — В любом случае чувства только всё усложнят.

Я открываю рот, чтобы сказать, что она неправа. Хочу сказать, что мои чувства к Авангарду, — и то, что начинает во мне просыпаться, то, что, кажется, я уже не в силах остановить, — не слабость. Что, возможно, впервые за долгие годы я ощущаю себя по-настоящему живой.

Может быть… вообще впервые в жизни?

Но я не говорю этого. Потому что она права, и мы обе это знаем.

— Принято, — вместо этого произношу я.

— Хорошо. — Она отступает, и голос её снова звучит в обычном тоне. — А теперь иди напиши что-нибудь в журналистском стиле. Твоя легенда сама себя не поддержит.

Спустя двадцать минут я покидаю конспиративную квартиру. Сумка с ноутбуком перекинута через плечо, лёгкая морось оседает на плечах, пока я иду по улице. До Хэллоуина осталась неделя — город утопает в украшениях, а в воздухе витает сладкий запах карамельной кукурузы.

Я думаю о том, каково было жить здесь в Мрачное Десятилетие. Если не считать моего краткого визита в самом начале, я наблюдала за происходящим лишь через репортажи зарубежных журналистов — единственных, кто мог говорить правду, — и читала рассылки тех, кто был в подполье. Я знаю: несмотря на крах экономики и обесценивание доллара, на то, что работу у людей забрали ИИ и роботы, несмотря на сегрегацию, ужас на улицах и едва не вспыхнувшую на территории США гражданскую войну, порой всё казалось… почти нормальным.

Хэллоуин по-прежнему отмечали. Как и Рождество. Люди по-прежнему покупали дома, ходили в школу, устраивали свадьбы. Они умудрялись жить дальше, даже находясь под властью автократов и олигархов, строить свои судьбы, хотя и не знали, не станут ли мишенью для правительства — и не лишатся ли всех прав лишь за то, что не так посмотрели на чиновника на пропускном пункте.

Семьи, жившие здесь поколениями, вдруг оказывались под подозрением. Иммигранты, построившие в этой стране целую жизнь, исчезали в центрах содержания под стражей. Я видела кадры, просочившиеся наружу, — они пробирали до костей. Рейды. Дети, кричащие вслед родителям, которые уже не вернутся. А когда всё закончилось, когда режим в конце концов рухнул под тяжестью собственной гнили, ответом Америки стало создание супергероя. Завернуть весь этот кровавый хаос во флаг и назвать надеждой. Я понимаю, правда. После такой травмы любой стране нужно во что-то верить. Но я видела слишком много стран, которые пытались исцелиться, глядя только вперёд, а не назад, — отказываясь учиться на уроках истории.

Вот почему я должна постоянно держать свою миссию в центре внимания.

Потому что слова Джулии про «проваливаться вперёд»… У меня такое чувство, будто это было своего рода признанием. Почти исповедью. «Глобал Динамикс» переписали путь в будущее, выжигая всё, что раньше не работало. Но что, если заодно они выжгли и то, что работало? Что, если новое будущее окажется в каком-то смысле даже хуже — просто под прикрытием того, что оно якобы лучше?

Я думаю об Авангарде и о том, насколько он идеально подходит на роль символа: если его и правда можно использовать как оружие, они спрятали это в самой прекрасной, самой успокаивающей обёртке из всех возможных.

Если Авангард — оружие, то всё, что они отстроили заново, рассыплется в прах.

Я возвращаюсь в отель окольным путём: срезаю через боковые улочки и дважды делаю петлю, чтобы проверить, нет ли хвоста. Старые привычки умирают с трудом, и всё такое. Но именно такие привычки и сохраняют тебе жизнь, пусть даже какая-то часть тебя и задаётся вопросом, стоит ли эта жизнь той цены, которую приходится платить. В любом случае теперь мне нужно быть особенно бдительной, ведь у меня есть так называемый преследователь, который умеет становиться невидимым.

Телефон вибрирует у бедра. Это одноразовый аппарат, не тот, что для журналистского прикрытия.

Я смотрю на экран — и у меня внутри всё падает.

Кал.

Он никогда