Loveлас - Яна Ланская

«Красивое… Горит 1500 МРОТ. Завтра счастливчику подгонят новую, пока вы загибаетесь от кредитов и покупаете сосиски по акции».

И хоть мне неприятно смотреть на видео, где Лиза обнимает и поглаживает явно расстроенного Даню, читать такие язвительные сообщения от админов канала мне противно.

А ещё более противно, что мне действительно хочется, чтобы он был дурачком, решившим в левом ателье затюнинговать машину, лишь бы не признавать, что виновата я.

Дальше новости я не читаю, там просто понеслась лавина хейта. Ну как же, из-за родственника олигарха огромная пробка, люди не могут добраться до аэропорта, у них сгорают честно заработанные билеты, и они не попадут в заслуженный отпуск. Кроме меня и ещё нескольких его близких, наверное, никому нет дела до того, что он жив.

Телефон в руках начинает вибрировать, и я вижу надпись «Папа». Он звонит крайне редко, но я ему писала, что, возможно, скоро прилечу, может, поэтому.

Разговор с папой идёт туго, много неловкости, много тягостного молчания. Когда общение ограничено, со временем оно становится натянутым. Я очень скучаю, рвусь к нему, а когда получаю его внимание, не знаю, что с ним делать, и, возможно, папе кажется, что мне и не нужна наша связь, она оборвана. Мне хочется показать ему, что это не так, но выходит плохо. Мне сложно переключить мозг с Дани, сложно рассказать папе что-то помимо Дорошенко и мамы. Кажется, вся моя жизнь сейчас крутится вокруг этой грязи, однако я нахожу в ней и что-то ещё и делюсь с папой. Это своего рода терапия для меня. Рассказываю ему об учёбе, о последних прочитанных книгах, о местах интересных, которые посещала, о бабушке с дедушкой, о Лайме и понимаю, что не такая уж у меня и ужасная жизнь. Просто последние две недели были адовыми.

Да и в них был Даня.

Осознаю, что мне уже не так легко воспринимать латышский. Папа почему-то принципиально последние годы не говорит на русском, и когда он мне начинает рассказывать о своих чучелах и каком-то исследовании, мне очень сложно вникнуть. Приходится активизировать мозг по полной, и это здорово меня отвлекает от остального.

— Дана! Дана! Дана! — Слышу истеричный голос мамы и заканчиваю разговор с папой. — Котик! Ты тут? Боже! Слава Богу! Ты почему к телефону не подходишь?

Мама врывается, как вихрь, в комнату и заваливается ко мне на постель. Как одержимая меня целует, и я не понимаю, что случилось.

— Мам! Мам! Ты чего?

— Я думала, ты с Даней. Он в порядке? Что там?

Маму трясёт так, что мне за неё страшно. Мне кажется, от её колебаний сейчас все предметы, стоящие в моей комнате на поверхности, свалятся на пол, а мамины украшения слетят с неё.

— Маммите, успокойся! Даня жив, я жива, мы с ним не встречались. Я дома. Всё хорошо! Ты чего? Тебе нельзя нервничать.

— Можно! — Отрезает мама, и я понимаю, что у неё нервный срыв. И она не железная, и выходные у её извращенцев совсем не благостно на ней сказываются. — Я его убью! Сука! Ты могла быть там! Ты могла пострадать! Тварь! Урою!

— Мамочка, мамочка! — Я плачу и не знаю, как её успокоить. — Маммите! Маммите! Ну, всё же хорошо! Прекрати!

На пару с Лаймой успокаиваем маму, но она только ругается и вся дрожит.

Вскакиваю из кровати, надо ей что-то накапать. А что ей сейчас можно? Надо позвонить в 112, они подскажут.

— Дана, — хватает меня мама за руку, — что это?

Мамин голос настолько трагичен, а взгляд переполнен ужасом, что я теряюсь и не понимаю, о чём она.

— Ма-а-ам, — растерянно произношу и осознаю, что её взор устремлен на мои шрамы. — Ма-а-а-ам!

Мне так страшно, так стыдно. Я больше всего на свете боялась, что она узнает о моих шрамах и о моём ужасном способе справиться с болью.

— Кто это сделал? — С металлом в голове спрашивает мама.

— Я…

— Как ты? — Сипит мама.

Смысла врать нет, и я сознаюсь. Мама воет, как раненный зверь, Лайма ей подвывает, я рыдаю и бессвязно пытаюсь сгладить, но тщетно.

Это ужас, и мне сейчас намного больнее, чем было в момент приступов. Мне больно за себя, за маму, которая винит себя и никак не может успокоиться, а я никак не могу ей помочь, только делаю хуже.

Я не знаю, как беру себя в руки, но за маму и малыша я переживаю больше, чем за себя.

Бегу на кухню, открываю аптечку и звоню в 112 уточнить, что сейчас можно беременной маме. Нахожу магний, высчитываю дозы и готовлю ей воду с раствором.

Отпаиваю её и укладываю к себе в постель, прямо в одежде. Лайма ласнится к ней, и я надеюсь, что вскоре мама уснёт.

Решаю и сама выпить магний и успокоить свою нервную систему и вспоминаю про Даню.

Захожу в паблики и ищу свежую информацию.

«UPD. Дорожно-патрульная служба расчищает пробку. Ожидается посадка вертолёта. О пострадавших не сообщается. Ждём сообщения очевидцев в наш бот».

«UPD. Лиза Шабанова покинула место происшествия».

Казалось бы, мне сейчас совсем не до ревности, но эта новость как бальзам на душу.

«UPD. Подлетает вертолёт».

«UPD. Вместо санитарной авиации на место прибыл корпоративный вертолёт “СевРуСтали”. Пока простые смертные стоят в пробке, устроенной отпрыском олигарха, самого виновника родители забирают на личном вертолёте. У нас всё».

«UPD. Чтобы вы понимали, спалил тачку, на которую простым смертным надо работать 125 лет, и улетел на вертушке, которую простой смертный купит за 1100 лет. Теперь у нас точно всё. Админ пошёл плакать».

Вот это да… Игорь не только спалил Дане тачку, а ещё и кампанию травли против Ананьевских запустил. Двух зайцев одним выстрелом. Нет, трёх. Или четырёх. Я уже запуталась в его вторичных выгодах.

Возвращаюсь проведать маму, она свернулась калачиком и мирно спит. Сажусь в её ногах, глажу её и замечаю на белых брюках кровь. Месячные?

— Мам! Мам! У тебя кровь! У тебя что, месячные? — Произношу и понимаю, что месячных быть не может. Или могут? Или она наврала? Или это не месячные? — Мам! У тебя кровь!

— Что? — Мама подскакивает и, не стесняясь меня, запускает руку к себе в брюки. Вытаскивает окровавленную. — Набери Лёне, он внизу, пусть срочно поднимется. Мне надо в клинику. И Игорю позвони, пожалуйста. Понимаю, что тебе неприятно. Собери мне вещи. А… Из своего что-нибудь. Спортивный костюм или домашний. Халат. Умывалку, крем. Ну, ты знаешь…

Мама протягивает