Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Ари шла рядом, и ее сердце пело. Она понимала, что позволила себе слишком много, перешла все мыслимые границы. Но в его глазах она видела не гнев, а то, чего, возможно, боялся и жаждал больше всего — человека, который видел в нем не только принца, но и того, с кем можно поделиться абсурдной, неуместной, но такой живой шуткой.

В тот день она не просто укрепила свои позиции. Она перевернула незыблемый уклад, доказав, что даже в тени дракона можно сеять семена юмора и человечности. И эти семена, как она поняла, взошли в самой неожиданной и благодатной почве — в душе Ким До Хёна. Ее «цветущие руки» принесли новый, неожиданный плод — смех, который стал для них обоих самым ценным и опасным сокровищем.

Лежа той ночью, она понимала, что случилось нечто большее, чем просто успешная шутка. Они прошли новый рубеж. Раньше их связь строилась на серьезных вещах: на доверии, на интеллектуальном родстве, на сдерживаемом влечении. Теперь к этому добавилось нечто легкомысленное и оттого еще более человеческое — совместное веселье.

Умение смеяться над одним и тем же абсурдом — это особая форма близости, доступная лишь тем, кто понимает друг друга с полуслова. Она поделилась с ним не только своим умом и сочувствием, но и своей глупостью. И он принял и это.

В мире, где каждое ее слово было взвешено и подконтрольно, она нашла человека, с которым могла позволить себе быть немножко дурочкой. И в этом, как ни парадоксально, заключалась ее величайшая победа и самая страшная уязвимость, потому что потерять это теперь было бы в тысячу раз больнее.

Глава 43: Исповедь в сумерках

Сумерки были их временем. Время, когда дворец затихал, готовясь к ночи, а дневная суета отступала, уступая место тихому гулу цикад и шелесту листьев в саду. Сегодня они сидели на небольшой западной веранде, скрытой от посторонних глаз разросшимся жасмином. Воздух был теплым и густым, пахнущим влажной землей и цветами. Ким Тхэк удалился в тень, давая им иллюзию уединения, а Сохи, убаюканная монотонным стрекотом насекомых, дремала, прислонившись к колонне.

До Хён откинулся на подушки, его поза была непринужденной, какой Ари видела его лишь здесь, в эти заветные часы. Он смотрел в сад, но взгляд его был обращен внутрь себя. Долгое время царила тишина, комфортная и насыщенная, но сегодня в ней чувствовалось напряжение невысказанного.

— Знаешь, — начал он вдруг, и его голос прозвучал тише обычного, почти приглушенно, — иногда мне кажется, что я до сих пор тот мальчишка, который прячется за портьерой в тронном зале.

Ари не проронила ни слова, давая ему говорить. Она понимала, что это не просто разговор. Это было доверие.

— Моя мать… — он сделал паузу, подбирая слова, — была служанкой. Не знатного рода. Просто… женщина. С красивой улыбкой, как мне рассказывали. Я почти не помню ее лица. — Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень давней, детской боли. — Отец признал меня. Дал фамилию, образование, титул. Но всегда существовала невидимая стена. Я был не совсем принцем. Не совсем своим.

Он повернулся к ней, и в его взгляде читалась та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех.

— Я всегда находился между мирами. Аристократы смотрели на меня как на выскочку, простолюдин с кровью правителя. Придворные — как на угрозу или инструмент. Даже брат… — он запнулся, — даже Ли Хён, при всей его любви, видит во мне в первую очередь опору трона. Главу Амгун. Всевидящее око. Никто не видит просто… человека.

Его слова нашли в душе Ари самый живой отклик. Они эхом отозвались в ее собственном сердце, в ее собственной, куда более сложной и невозможной ситуации. Она была не между мирами — она была чужой в этом мире. Вечной актрисой, играющей роль, которой не существует.

Она ощущала свой обман с мучительной остротой. Он делился с ней самыми сокровенными ранами, а она не могла ответить тем же. Ее правда была похожа на диковинное, опасное растение, которое можно было показывать лишь маленькими, высушенными фрагментами, боясь предъявить его живым, с корнями и почвой другого времени. Она боялась, что он, такой проницательный, увидит в ее глазах не просто метафору, а буквальный ужас перемещения между эпохами.

В горле у нее встал комок невысказанной правды. Ей до боли захотелось положить голову ему на плечо и выдохнуть все: про автобус, про дождь в Сеуле, про лица Егора и Артема в аэропорте. Вывалить перед ним этот груз безумия и попросить: «Помоги. Скажи, что это сон». Но она лишь сжала пальцы под складками ханбока, чувствуя, как ее тайна тяжелеет с каждым его откровенным словом. Он доверял ей свою самую уязвимую правду — правду мальчика из-за портьеры. А ее правда могла разрушить все. Он мог решить, что она безумна, или, что хуже, — одержима злым духом. Его доверие было хрустальным мостом над пропастью, и она не могла рискнуть, ступив на него со своим невыносимым грузом.

Она не могла рассказать ему правду. Не могла сказать: «Я понимаю тебя, потому что я из будущего, я жила другой жизнью, у меня были сыновья, и я тоже застряла между двумя реальностями». Но она могла сказать правду о своих чувствах. Ту правду, что была доступна Хан Ари.

Говорить с ним было похоже на хождение по лезвию ножа. С одной стороны — бездна откровенности, куда она могла сорваться, выдав свою главную тайну. С другой — пропасть лжи, в которую превратилась бы их связь, если бы она все время притворялась. И она шла по этому лезвию, балансируя, рассказывая правду своих эмоций, но скрывая причину их возникновения. «Да, я чувствовала себя чужой». Но не «потому что я из другого времени». «Да, я носила маску». Но не «потому что мое настоящее имя — Рита». Это была сложнейшая духовная алхимия — отделять симптом от болезни, чтобы подарить ему исцеление, не раскрывая источника яда.

— Я понимаю, — тихо сказала она, и ее голос был таким же мягким, как вечерний ветерок. — Не вашу ситуацию, Ваша Светлость. Но чувство… чувство, что ты не на своем месте. Что смотришь на мир из-за невидимого стекла.

Его поразила не столько схожесть