Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

между ними стал иным — плотным, насыщенным невысказанным, но прекрасным и опасным, как цветок дикого персика, чей аромат дурманит, а сок может быть ядовит. До Хён ловил себя на том, что ищет взглядом Ари в толпе придворных, что его слух обостренно выхватывает звук ее голоса, даже когда она говорила тихо. И это пугало его с силой, равной той, с какой его влекло к ней.

Он пытался бороться. Он отдалялся, проводил целые дни в канцелярии, погружаясь в бумаги и донесения, пытаясь утопить зарождающееся чувство в чернилах и официальных печатях. Но оно было живучим, как корень целебного женьшеня, пробивающийся сквозь камень.

Сны стали его главными предателями. Он просыпался среди ночи с ее именем на губах, с памятью о призрачном прикосновении ее руки, с таким навязчивым ощущением ее присутствия, что ему приходилось вставать и обливать лицо ледяной водой, чтобы прогнать наваждение. Его собственное тело стало полем битвы: учащенное сердцебиение при виде ее силуэта, сухость во рту, когда их взгляды встречались, дрожь в пальцах, которую он прятал в складках ханбока. Этот внутренний разлад был для него хуже открытого противостояния — он не знал, как сражаться с врагом, который был частью его самого.

Однажды после полудня, возвращаясь с доклада к императору, он свернул в малый сад, надеясь, что прохлада под сенью кедров прогонит навязчивые мысли. И замер.

На поляне, залитой пятнами солнечного света, сидела Ари. Рядом с ней, подобрав под себя ноги, пристроилась юная Сохи. Перед ними на разостланной грубой ткани были разложены грибы — всевозможных форм и оттенков, от бледно-песочных до насыщенно-коричневых.

— Смотри, Сохи, — голос Ари был спокоен и терпелив, как у матери, учащей ребенка ходить. — Этот, с толстой ножкой и скользкой шляпкой, — съедобный. Его можно варить, жарить. А вот этот, вонючий, с белыми пятнами у основания — ядовит. Даже один может причинить сильный вред. Запомнила?

— Запомнила, госпожа! — восторженно кивала Сохи, впитывая каждое слово, как губка.

— А теперь сама. Раздели их на две кучки, — мягко подтолкнула ее Ари.

До Хён наблюдал, скрытый стволом старого дерева. Он видел, как Ари поправляла непослушную прядь волос, выбившуюся из прически Сохи, как ее пальцы, ловкие и уверенные, бережно переворачивали гриб, показывая девочке пластинки под шляпкой. Ее доброта была не показной, не расчетливой. Она исходила из самой глубины ее существа, как родник, бьющий из-под земли. Она учила служанку не для того, чтобы заручиться поддержкой, а потому что видела в ней человека. Потому что сама знала, что такое быть одинокой и беспомощной.

И в этот миг его сердце, закованное в броню долга и самоконтроля, сжалось от боли и нежности. Острая, сладкая дрожь прошла по всему телу, заставив пальцы непроизвольно сжаться в кулаки.

Это было сильнее его. Сильнее доводов рассудка. Она стала для него наваждением, сладкой болезнью, от которой не было противоядия. Он пытался выжечь ее образ из своего сознания работой, как каленым железом прижигают рану, но ее образ прорастал в нем вновь, подобно упрямому корню, питаемому тайными соками его души. Ее присутствие было подобно огню в ледяной пустыне его жизни — он тянулся к нему, зная, что может сгореть, но уже не в силах жить без этого тепла.

Внезапно его охватило дикое, почти животное желание. Охватившее его желание было диким, всепоглощающим. Он хотел не просто смотреть на нее — он хотел стереть дистанцию, ощутить не призрачное, а реальное тепло ее присутствия, вдохнуть ее аромат, смешанный с запахом земли, прикоснуться к той самой непослушной пряди волос, чтобы убедиться, что она настоящая. Мысль о возможности такого прикосновения ударила в виски горячим вихрем.

Ему захотелось стереть с ее рук следы земли своим прикосновением, не как господин, а как равный, как мужчина, жаждущий единственного разрешенного ему прикосновения. Мысль об этом ударила в виски горячим вихрем, заставив кровь быстрее бежать по жилам. Он почувствовал сухость во рту и легкий звон в ушах, как будто перед решающей атакой. Мир на мгновение сузился до нее одной, до точки на ее шее, где пульсировала жилка. Он хотел дышать одним воздухом с ней, слышать, как его имя срывается с ее губ не в почтительном шепоте, а в страстном вздохе.

«Она — дочь Хан Чжун Хо», — ударило в висках, как набат. «Из обедневшего рода, впавшего в немилость после провальной интриги. Позор, который не смыть. Близость с ней — вызов всему этикету, плевок в лицо всему двору. Это риск. Риск для ее и без того шаткой репутации. Риск для моей позиции. Я — глава Амгун, правая рука императора. Мое имя не может быть запятнано связью с опальной фамилией».

Логика выстраивала железные аргументы, холодные и неоспоримые. Он должен быть сильным. Сильным, как сталь его меча. Он должен отдалиться. Пресечь эти встречи, эти взгляды, эту опасную игру с огнем.

«Я должен».

Но когда он смотрел на нее, на ее лицо, озаренное внутренним светом, когда видел, как уголки ее губ тронула улыбка в ответ на радостное восклицание Сохи, все эти «должен» рассыпались в прах. Они казались пылью, поднятой ветром, рядом с мощным, живительным стволом того чувства, что пустило корни в его душе.

«Но когда я с ней...» — мысль была тихой, но от этого не менее властной. «Когда я с ней, все эти правила кажутся такими мелкими, такими неважными. Она смеется, и дворец перестает быть тюрьмой. Она смотрит на меня, и я перестаю быть принцем Ёнпхуном. Я — просто мужчина. И она — просто женщина, чья доброта заставляет мое окаменелое сердце биться вновь».

Борьба была мучительной. Долг и рассудок кричали одно. Сердце, которое он так долго считал молчащим, рвалось на части, требуя другого. Он не мог отдалиться. Не хотел! Мысль о том, чтобы добровольно лишить себя этого света, этого понимания, была невыносимее, чем мысль о возможном скандале.

Его ум, привыкший к многоходовым комбинациям, внезапно заработал в новом направлении. «А что, если… не отступать, а атаковать? Что, если ее «невыгодное» происхождение — это не слабость, а сила? У нее нет могущественного клана за спиной, а значит, она будет верна только мне. Ее не будут использовать в своих интригах другие. Она — чистый лист. И я… я достаточно силен, чтобы поднять ее имя из грязи. Сделать его уважаемым.