Охотясь на злодея - Рина Кент

Почти так же, как если бы мы снова оказались на той горе, прикрывая друг друга.

Юлиан толкает меня за другую статую как раз в тот момент, когда воздух насыщается новой чередой выстрелов. Сыплется штукатурка, и я чувствую вкус пыли и оружейного металла у основания языка.

Статуя принимает на себя удар, который должен был достаться мне. Мое дыхание прерывается, грудь сжимается, но не от страха, а от тошнотворного осознания того, что он просто… слишком сконцентрирован на мне, – даже больше, чем на самом себе.

И мне это не нравится.

— Следи за собой, Юлиан, — твердо бормочу я.

Он лишь смеется, звук получается тихим, запыхавшимся и немного хриплым.

— Это твое «спасибо»? В таком случае, пожалуйста.

Я качаю головой, пока мы отделяемся от толпы и проскальзываем в боковой коридор, предназначенный для персонала. Свет тусклый, тени ползут по расщепленной мебели и зияющим дырам в стенах.

Плечи Юлиана напрягаются, мы оба понимаем, что насилие дошло и до сюда.

Я прикрываю его спину, пока мы бежим к гримерке музыкантов. Когда мы входим, на нас мгновенно обрушивается тишина. Ни разбитого дерева, ни дыр в стенах – комната нетронута, пощажена хаосом, просачивающимся сквозь здание.

Но легче от этого не становится. Никто из нас не смеет вздохнуть.

Что-то явно не так.

Юлиан замирает, его рука на пистолете дергается.

Я прослеживаю за его взглядом и останавливаюсь на брошенной инвалидной коляске, лежащей на боку, одно колесо которой все еще крутится.

Шаль Алины, которая была накинута ей на плечи, лежит на полу рядом с коляской, но от нее самой нет и следа.

— Аля, — выдыхает он ее имя, затем кричит: — Алина!

Ответа нет.

Он бросается на балкон, и, ничего там не найдя, возвращается внутрь, его лицо до ужаса бледное.

— Мне нужно… — его рука дрожит на пистолете, ярость и ужас едва сдерживаются в напряженных мышцах, когда он смотрит на меня дрожащими губами. — Мне нужно найти ее.

— Найдем, — говорю я ровным голосом, пытаясь успокоить его.

— Ты не понимаешь, она… она стала инвалидом из-за меня. Я не могу… Не могу…

— Эй, — я хватаю его за плечо, слегка сжимая и впиваясь в него взглядом. — Мы найдем ее. Поверь мне.

Он резко кивает, снова срываясь с места, его ярость едва сдерживается. Я следую за ним, концентрируя внимание на окружении, прикрывая его спину.

Никогда не думал, что наступит день, когда мы с Юлианом снова окажемся в опасной ситуации, и я буду прикрывать его, но вот мы здесь.

Какова ирония.

Неважно, как долго я был разлучен с Юлианом – один инцидент, и я полностью возвращаюсь к тому образу мышления, что был четыре года назад.

Коридоры особняка кажутся теперь бесконечными – слишком широкими, слишком позолоченными, слишком похожими на лабиринт.

Несмотря на то, что я сказал Юлиану, что мы найдем Алину, моя самая благоприятная теория заключается в том, что охранник отвел ее в безопасное место. По крайней мере, я надеюсь, что это так, и ее не похитили, потому что если она не успела спрятаться, ее явно забрали.

Надеюсь, по доброй воле, так как в комнате не было никаких следов ее сопротивления.

Мы поворачиваем за угол и останавливаемся.

В дальнем конце коридора к нам идет мужчина, укачивая Алину на руках. Он высокий, с резкими чертами лица, темными вьющимися волосами и спокойной неподвижностью человека, привыкшего к насилию. Его костюм безупречен, выражение лица нечитаемо.

Клянусь, я точно его где-то видел, но где?

— Она была заперта на балконе, — тихо говорит он. — Без сознания, но жива.

Когда Юлиан бросается к ним, мужчина отдает ее без колебаний. Юлиан делает шаг навстречу и забирает ее, его руки лишь слегка дрожат, когда он защитным жестом прижимает ее к груди. Мужчина один раз кивает, больше ничего не говорит, затем исчезает в боковом проходе, как дым.

Юлиана, кажется, совершенно не заботит личность этого человека, пока он гладит свою сестру по волосам.

— Я здесь, Аленушка. Ты в безопасности, я защищу тебя.

Я никогда не видел Юлиана таким убитым горем. Словно его мир рухнул бы, случись с ней что-нибудь.

Наверное, они очень близки – это определенно чувствовалось, когда они ранее вместе приехали. Кроме того, он сказал, что она стала инвалидом из-за него. Я вижу, как чувство вины давит на его обычно гордые плечи.

Впервые я не замечаю безрассудного, импульсивного, движимого насилием Юлиана, который, кажется, поставил себе цель умереть молодым. А лишь заботливого брата, который с радостью отдал бы свою жизнь, только бы его сестра была в безопасности.

Подойдя ближе, я снимаю пиджак и накрываю им ее тело, затем мягко прижимаю два пальца к ее запястью. Ее пульс слабый, но ровный.

— Она будет в порядке, — шепчу я, отпуская ее.

Моя рука задевает холодные пальцы Юлиана, и наши глаза встречаются.

Невысказанные слова просачиваются между нами – что-то первобытное и дрожащее; что прорезает годы молчания и отрицания.

На мгновение я забываю, где мы находимся, и у меня возникает желание переплести свои пальцы с его, дать ему какое-то утешение, даже если оно будет просто безмолвным.

Я никогда не умел поддерживать и утешать, но хочу что-то для него сделать.

Что угодно.

Я искренне ненавижу то, что такой эмоционально скованные сейчас, и хотел бы иметь хоть каплю спонтанности Юлиана.

Не находя слов, я продолжаю стоять, окидывая его взглядом. Я все еще вижу синяки на его животе и груди, и уверен, что они также покрывают всю его спину.

Одна только мысль о том, чтобы отправить его и Алину обратно к их монстру-отцу, заставляет мою кровь закипать.

Мой телефон вибрирует, убивая момент.

Мама.

Блять, они, наверное, волнуются.

Я выпрямляюсь, сомневаясь на мгновение.

— Мне нужно…

— Иди, я понимаю, — он не смотрит на меня, прижимая Алину ближе к себе, но я чувствую его молчание, как привязь, которую не могу разорвать.

Я хочу что-то сказать, но я, видимо, так ужасно умею подбирать подходящие слова, что просто киваю и отворачиваюсь.

Унося с собой его нечитаемое выражение лица.

Последствия нападения слились в одно размытое пятно.

Прошло пару дней, а ответа на вопрос, кто за этим стоял, до сих пор нет. Все указывает на другие вражеские