Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

— Торговец мануфактурой, — вспомнила я. — Я не знаю его лично.

— Разумеется, вы его не знаете, не по чину, — фыркнула Арсеньева. — Хотя на масленичном балу он был.

Я попыталась вспомнить. Попытка ожидаемо провалилась: слишком много тогда было народа.

— Человек не мягкий, — продолжала Покровская. — Особенно в том, что касается денег.

— Вы, матушка Евдокия, как всегда, слишком хорошо думаете о людях. Я бы сказала — Сумской за копейку удавится, — заметила Арсеньева.

— Скупость — не худший порок для казначея, — задумчиво произнесла Белозерова.

— Он согласится? — спросила я.

Все три дамы посмотрели на меня с таким выражением, будто я спросила, не согласится ли Волга потечь вверх по склону исключительно ради удобства губернаторши.

— Павел Егорович сперва спросит, зачем ему это нужно, — сказала Покровская.

— Потом спросит, кто будет отвечать, — подхватила Белозерова.

— Потом объяснит, что все устроено неправильно, — сказала Арсеньева.

— А потом? — спросила я.

Покровская чуть помедлила.

— Потом, если сочтет дело честным, возможно, согласится.

Возможно.

Какое прекрасное слово. В нем помещалась вся моя новая жизнь: возможно, Приказ не задушит комитет в колыбели; возможно, дамы не передерутся из-за подписных листов; возможно, дети перестанут умирать от грязной воды и плохого питания; возможно, купец, которого я совершенно не помнила, согласится считать деньги, которых у нас еще не было.

— Значит, Сумской, — сказала я и записала имя.

— Пока он не согласился, — покачала головой Арсеньева. — Пока у нас есть только мы.

— К сожалению, в ближайшие дни я вряд ли смогу уделить делам нового комитета столько времени, сколько он того заслуживает, — сказала Белозерова. — Ко мне приезжает племянница. Ее мужа перевели на Кавказ, и везти с собой жену, которая носит их первенца… — Она осеклась и виновато посмотрела на меня.

— Софья Андреевна, жизнь продолжается, и в этой жизни другие женщины носят детей. — Я улыбнулась ей. — Дай Бог, чтобы заботы вашей племянницы разрешились благополучно.

— Но я могу взять на себя вещевые пожертвования, — сказала Белозерова, с явным облегчением переводя разговор на другую тему. — Дамы привыкли везти ко мне белье и одежду, и учетная книга у меня есть.

— Придется делать новую учетную книгу, — сказала я.

Белозерова кивнула:

— Сделаю.

— Я могу взять на себя подписные листы, — сказала Евдокия Степановна. — Поговорю с дамами и купеческими женами. Прошу прощения, Анна Викторовна, говорить я буду не от вашего имени, чтобы понять, кто потом даст от сердца, кто из страха, а кто потом станет рассказывать, будто его принудили.

— С дамами лучше говорить мне, — сказала Арсеньева. — Я умею побуждать людей делать правильные вещи, прежде чем они успеют придумать приличную причину отказаться.

Я покачала головой:

— Я бы пока оставила в стороне подписные листы.

— А как вы в таком случае намерены собирать капитал? — поинтересовалась Белозерова.

— Думаю, лучше сделать благотворительную ярмарку.

Еще лучше — благотворительный бал, но, во-первых, от слова «бал» у меня до сих пор начинал дергаться глаз, а во-вторых — пост.

— Иными словами, вместо скучного сбора средств мы устроим день, когда дамы смогут продавать друг другу варенье, кружева и собственную добродетель? — прищурилась Арсеньева. — Не спорю, сборы могут оказаться выше, чем по подписным листам.

— Именно поэтому, — кивнула я.

Была у меня еще одна идея, однако о ней пока не стоило рассказывать вслух — по крайней мере пока я не пойму, что она осуществима. Но для этого мне нужно поговорить с Варварой Лерхен.

Меня укололо стыдом. После той записки я с головой ушла в бумаги и совершенно забыла спросить, чем закончилось заседание опеки.

— Итак, Евдокия Степановна станет сердцем и совестью нашего комитета, — вернула меня в реальность Арсеньева. — Вы, Анна Викторовна, как ни странно — его голова. Мы с Софьей Андреевной будем руками и ногами. Правда, хотелось бы последние иметь помоложе и побойчее.

— Об этом я тоже подумаю, — сказала я. — И, возможно, найду молодых и активных дам.

В дверь осторожно постучали.

— К вам барышня Лерхен с визитом, — сказала Марфа. — Изволите принять?

На ловца и зверь бежит.

— Пойдемте в гостиную, — сказала я. Обернулась к Марфе. — Проси барышню туда же.

У камина беседовал с генералом Врановым Андрей, чуть поодаль держался поручик Градский, тоже из приезжих. Знай я, что в гостиной уже собрались мужчины, велела бы позвать Варвару в мой будуар, чтобы поговорить спокойно. Но переигрывать было поздно. Мужчины поднялись нам навстречу, мы с дамами чинно расселись на диване.

Варвара Федоровна вошла через несколько минут. Скромное синее платье, внимательные глаза, лицо менеджера в период сдачи годовых отчетов. Я даже мотнула головой, прогоняя эту нелепую мысль. Вранов смерил ее задумчивым взглядом, будто тоже прикидывал — достаточно ли бледности и кругов под глазами, чтобы завернуть девицу в одеяло и утащить в темное тихое место, чтобы заставить выспаться наконец. Но ограничился только тем, что уступил ей кресло, в котором сидел. Мне показалось, будто щеки барышни чуть порозовели. Показалось, должно быть.

— Простите меня, Варвара Федоровна, — начала я после того, как девушка сделала реверанс всем присутствующим и села. — Мне следовало приехать к вам и спросить, как прошло заседание опеки.

Андрей предостерегающе посмотрел на меня. Я ответила ему невинным взглядом.

— Вам не за что извиняться, Анна Викторовна, — сказала Лерхен. — Всем понятно, что у дамы вашего положения множество забот. Заседание в четверг не решило дела окончательно. Попечение отложили на две недели, до проверки обстоятельств. Но типографию у меня не отняли, и уже за это я должна быть благодарна.

Лицо Вранова, кажется, стало чуть мягче, когда он посмотрел на девушку сверху вниз.

— Отсрочка — не поражение, Варвара Федоровна. Особенно когда противоположная сторона рассчитывала на немедленное решение.

— Погодите, — опомнилась я. — В четверг?

— Моя вина, — смутилась барышня. — Я написала «завтра», но отправила письмо не вечером, как намеревалась, а утром.

Значит, моя записка опоздала как минимум на полдня.

— Если заседание отложено, я предложил бы вам потратить эти две недели на подготовку документов вместо того чтобы тревожиться, — сказал Андрей.

Варвара поклонилась, не вставая с кресла.

— Спасибо за беспокойство, ваше превосходительство. Именно