Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

— Варвара Федоровна, — продолжила Покровская уже совсем другим тоном, — а ваша типография печатает подписные листы?

Подписные листы. Я совершенно точно помнила, как мы договаривались с дамами о том, что пока не будет никаких листов, — и очень хотела заорать об этом вслух. Заставила себя заткнуться.

Варвара моргнула, не сразу поняв, что ее не допрашивают, а спрашивают.

— Печатает, Евдокия Степановна. Подписные листы, объявления, счета, пригласительные билеты, и не только. Если нужен особый формат, его можно обговорить и составить набор.

— А для богоугодного заведения? Чтобы было прилично, понятно и не слишком дорого?

— Думаю, это возможно, — сказала Варвара уже тверже. — Только нужно заранее понимать, для кого предназначена печатная продукция. Для дам, для купечества, для чиновников — это будут разные форматы… В смысле, разные листы.

Арсеньева тихо рассмеялась.

— Как интересно. Даже бумага знает, к кому обращается.

— Дурно сделанная — нет.

Положительно, эта барышня совсем забыла, что ум при мужчинах следует подавать маленькими порциями, прикрывая скромной улыбкой и опущенными ресницами.

Арсеньева довольно улыбнулась:

— А хорошо сделанная?

— Хорошо сделанная не заставляет читателя угадывать, чего от него хотят.

— А расскажите, какую бумагу вы используете для благотворительной печати? — спросила я, чтобы окончательно увести разговор от скандальной темы.

Варвара растерянно посмотрела на меня. Судя по выражению ее лица, вопрос был уровня «как перенести данные со старого монитора на новый»: прежде чем ответить, следует вознести короткую молитву о чужом техническом просвещении, и еще одну — с просьбой о мудрости и долготерпении.

— Зависит от печати, — осторожно сказала Варвара. — В смысле, что именно вы хотите. Подписные листы, назидательные истории, листовки с яркими картинками — все это требует разной бумаги.

Вообще-то за этим столом дамам полагалось проявлять мудрость, а барышням быть прелесть какими дурочками. Судя по мне, получалось ровно наоборот.

— Вот и видно, что дело в руках у знающего человека, — спокойно сказала Евдокия Степановна. — Нам со стороны все одно: бумага, чернила, буквы. А у мастера, выходит, и бумага разная, и слово по-разному ложится, смотря к кому обращено.

Варвара Федоровна благодарно кивнула.

— Вы сегодня опасно милосердны, Евдокия Степановна, — заметила Арсеньева.

— Милосердие не бывает опасно, Елизавета Михайловна.

Разговор наконец пополз в приличную сторону. Пост, милосердие, добрые дела. Дороги — ну как же без дорог, когда весна на носу. К концу обеда я устала так, будто не сидела за столом, а лично протащила через распутицу почтовую тройку, типографский станок и десятый с тринадцатым тома Свода законов, вместе взятые.

Варвара поднялась из-за стола почти сразу после хозяев. Градский подал ей руку — и она приняла. Вранов смотрел на окно. У двери в гостиную со мной поравнялась Арсеньева.

— Должна признать, Анна Викторовна, обед удался.

— Боюсь спросить, по каким признакам вы это определили.

Она загадочно улыбнулась.

— Оставлю их при себе. Но хочу сказать, что я начинаю верить в успех вашего попечительства.

Я не стала уточнять, каким образом ресторанные меню, Кавказ, девичьи ресницы, типографская бумага и моя прошлая сожженная жизнь могли свидетельствовать об успехе попечительства. Уверена, ответ мне бы не понравился.

Глава 38

Гости наконец разъехались. Мой дом — я вздохнула, поняв, что ощущаю его действительно своим, — перестал быть полем для дипломатических маневров, где можно погибнуть от одного неосторожно произнесенного слова.

Я вздохнула еще раз, будто сбрасывая с плеч тяжесть.

— Анна? — спросил Андрей.

— Все хорошо, — ответила я.

Он недоверчиво посмотрел на меня, но расспрашивать не стал.

«Все», конечно, хорошо не было. Но за обедом никто никого не съел под хреном вместе с рыбой и не попытался утопить в чае — и это само по себе уже можно было расценивать как «хорошо».

Плохо было то, что я не поговорила с Варварой Лерхен. После обеда у меня мелькнула мысль привести ее в будуар и расспросить. Но тут же и погасла, потому что я отчетливо поняла: начни я сейчас рассуждать об организации благотворительного издания, и опека Приказа общественного призрения понадобится мне самой. До или после смирительной рубашки — уже не будет иметь значения.

И поэтому я с вежливой улыбкой распрощалась со всеми, решив про себя, что до самого завтрашнего дня не буду думать о попечительстве, приюте, финансировании, а заодно — о ресторациях и прошлой жизни. Опыт подсказывал, что это решение, как и множество ему подобных, проживет не дольше, чем прожила бы тарелка с мясными закусками в компании голодных мужчин, но все же я попыталась. В поисках чего бы почитать взяла в гостиной прошлогодний номер «Современника». Внутри оказался роман «Три страны света» без начала и без конца. Разумеется, сериалы человечество изобрело задолго до телевизора. Просто раньше они приходили не с экрана в день премьеры, а в бумажной обложке и с изрядной задержкой, вызванной почтой.

Я честно прочла несколько страниц. В романе кто-то куда-то ехал, кто-то кого-то любил, кто-то, кажется, скрывал больше, чем сообщал, и все это было достаточно далеко от приюта, попечительского комитета и ресторанных карт, чтобы считаться отдыхом. Потом герой произнес что-то проникновенное, героиня, само собой, побледнела, я перевернула страницу — и вместо дальнейших страданий наткнулась на последние страницы журнала, оглавление и сухое, казенное «Дозволено цензурою».

Я уставилась на эти слова. Ну конечно. Даже вымышленные страдания в этой стране имели разрешение, подпись, дату и ответственного человека, которому в случае чего можно было задать неприятные вопросы.

Я закрыла журнал, накрыла его ладонью. Посидела так секунд десять, изображая женщину, способную не думать о делах хотя бы перед сном.

Получилось неубедительно. Через четверть часа я уже сидела за столом с листом бумаги и записывала вопросы, которые следовало задать Варваре Федоровне. Потом зачеркнула половину, потому что некоторые вопросы следовало задавать не барышне Лерхен, а Андрею Кирилловичу. Потом зачеркнула еще часть, потому что некоторые вопросы пока не следовало задавать никому, иначе меня опять понесет впереди здравого смысла, закона и всех наличных лошадей губернии. Потом переписала набело. Вышло три листа.

Первый: «Лерхен». Бумага. Набор. Сроки. Цена. Тираж. Можно ли печатать листок к ярмарке. Чем листок отличается от сборника. Чем сборник отличается от журнала. Кто считается издателем. Сколько стоит ошибка в слове «благотворительность», если она попадет в заголовок.

Второй: «Андрей Кириллович». Цензура. Порядок разрешения. Можно ли издавать что-то при попечительском комитете. Кто за