Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

Глава 37

Арсеньева на дальнем конце стола медленно подняла глаза. Мне остро захотелось зажмуриться. Что бы она сейчас ни сказала, это будет произнесено достаточно громко, чтобы услышали все.

— Ресторанных меню? — переспросила она. В голосе не звучало ничего, кроме легкого интереса, однако у любого нормального человека, к которому были бы обращены ее слова, похолодели бы пальцы. — Как любопытно. Печатное дело, оказывается, требует от барышни знакомства с такими сторонами городской жизни, о каких иные дамы узнают только по пересудам.

Я мысленно ругнулась. То, о чем другие бы промолчали, Арсеньева произнесла вслух: барышни по ресторациям не ходят. Туда и глубоко замужние дамы заглядывают не иначе как под руку с мужем только по крайней необходимости.

Варвара спросила про меню для работы — бог знает, что она хотела в них увидеть, возможно, образец дизайна. За столом услышали — точнее, получили возможность сделать вид, будто услышали, — что незамужняя девица знает о ресторациях больше, чем положено. А сами ресторации, как я уже начинала понимать, в приличном воображении существовали не как простой общепит, где кормят за деньги, а непременно с мужчинами, отдельными кабинетами и прочими радостями чужой испорченности.

Про себя поблагодарила Господа за то, что Варвара не спросила о трактирных меню. О трактирах хорошо воспитанной барышне даже слышать не полагалось.

Марья Петровна Ладынина поправила салфетку на коленях, и мне почему-то показалось, что именно так приличные женщины ставят галочку в чужом деле. Елизавета Павловна посмотрела на мать. Та едва заметно опустила ресницы — и дочь тут же снова стала фарфоровой: бледной, тонкой, безукоризненной и совершенно не знакомой с ресторациями и всем, что с ними связано.

Градский чуть подался вперед. Бросил быстрый взгляд на Варвару — тревожный, почти сердитый. Тут же снова выпрямился, видимо, вспомнив, что спасать девицу при всем честном народе — лучший способ утопить ее окончательно.

Вранов молчал. Только аккуратно положил вилку.

Варвара посмотрела на Арсеньеву. Я ждала обиды, смущения, хоть какого-нибудь девичьего желания спрятаться за веером, которого у нее, конечно, не было. Однако барышня смотрела внимательно, оценивающе — словно на скальпель, прикидывая, достаточно ли он острый, чтобы быть полезным. Если ее и задела реплика Арсеньевой, со стороны заметно не было.

И все же молчание затягивалось, значит, молчать дальше было нельзя.

— Возможно, у меня что-то и было, — сказала я. — Раньше. Но я недавно сожгла все, что у меня осталось от прошлой жизни, так что вряд ли…

Я осеклась. Слишком поздно. Язык, как обычно, успел добежать до конечной точки впереди головы и теперь радостно махал платочком издалека. По дороге явно натворив чего-то не того. Андрей не шевельнулся — впрочем, это еще ни о чем не говорило. Губернатор мог бы, наверное, наблюдать, как дождь идет снизу вверх, и при этом на непосвященного зрителя производить впечатление человека, проверяющего расход дров при казенном заведении. Но взгляд его на мгновение остановился на мне — и этого мгновения хватило, чтобы вся столовая с рыбой, хреном и чужими ушами отодвинулась куда-то в сторону.

Прошлая жизнь.

На секунду между нами снова лег темный бархат футляра, серебристая пластина и женщина в салопе, смотрящая через плечо. Чужое лицо с моим выражением.

Прошлая жизнь. Я сказала «прошлая жизнь» при всех.

Что он услышал? Бог его знает. Но не то, что остальные.

— Сожгли? — переспросила Арсеньева. — Какая решительность. Не всякая женщина способна так уверенно расправиться с прошлым. Впрочем, Петербург, должно быть, оставляет дамам столько воспоминаний, что иные действительно проще предать огню.

Она сделала короткую паузу — ровно такую, чтобы стол успел услышать: губернаторша в девичестве ходила по ресторациям.

— Возвращаясь к петербуржским меню…

— У меня могли сохраниться подобные карты, — сказал Андрей тоном, по которому никто бы не заподозрил, что он перебил нарочно. — Со званых обедов, ресторанные… Бумаги имеют свойство скапливаться, в том числе и ненужные. Я велю посмотреть в своих архивах.

Послушать его, так держать у себя ресторанные и обеденные карты для мужчины было почти служебной обязанностью.

Варвара Федоровна склонила голову.

— Благодарю вас, ваше превосходительство. Любой образец был бы мне полезен. Я верну все в сохранности.

— Не сомневаюсь, однако возвращать будет вовсе не обязательно.

Пара коротких фраз. Почти ничего.

И все же этого хватило, чтобы ресторанные меню из опасной подробности чужого поведения превратились в бумаги. Просто бумаги. Образцы печати, которые могут лежать в губернаторских архивах рядом с театральными программками, приглашениями, оплаченными счетами и прочей макулатурой, недостойной даже сплетен. Впору восхититься — если бы я в это время не выговаривала себе за вновь приобретенную манеру сперва говорить, потом думать. Стыдно, Анна Викторовна. Очень стыдно. В твои-то годы.

— Признаться, — сказал Вранов, не глядя ни на Ладыниных, ни на Арсеньеву, — образцы печати действительно бывают полезны. Мне доводилось видеть приказы, набранные так, что ошибка в строке могла обойтись дороже ошибочного распоряжения.

Арсеньева перевела взгляд на него.

— Военные приказы и ресторанные карты, Николай Алексеевич? Какое неожиданное сравнение.

— Плохо набранный текст везде дурно служит делу, — сухо ответил Вранов. — Только последствия разные.

Градский сделал вид, что пьет воду, пытаясь скрыть, как его обрадовало, что генерал сказал именно то, что сказал.

Варвара посмотрела на Вранова. Вроде и благодарно, и в то же время — с досадой человека, которому сейчас совсем не хочется благодарить вот именно этого типа напротив. Кивнула куда сдержанней, чем следовало бы в ситуации, когда ее прикрывали не как опростоволосившуюся девицу, а как профессионала. Шрифты, строки, дурной набор, и никакой снисходительности к барышне, которая занимается неженским делом.

Ладынина-старшая тоже ненадолго посмотрела на Вранова. Кажется, прикидывая, не дал ли ее расчет трещину: генерал, только что говоривший с ее дочерью по-человечески, теперь по-деловому поддержал другую девицу. Совершенно неправильную девицу, которая за полным столом умудрилась спросить совершенно неприличную вещь.

— Печатное дело, — сказала Евдокия Степановна, спокойно ставя бокал на стол, — ремесло непростое. Я видела, как дурным набором можно испортить самую добрую мысль. Но куда хуже то, что неуместная насмешка может испортить самое честное старание. Сейчас такое время, когда подобные вещи особенно заметны.

После этих слов продолжать тему рестораций мог бы только человек, готовый публично возразить жене настоятеля кафедрального собора в первое воскресенье поста. Желающих не нашлось. Даже Арсеньева ограничилась тем, что улыбнулась так, будто отложила нож, но не убрала его