Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

И, как ни странно, стало лучше.

На встрече в три я почти не думала о Максиме. Почти. Фиксировала решения, сроки, ответственных. Власов говорил коротко, партнеры спорили, один мужчина пытался уходить от конкретики, но Кирилл Сергеевич так посмотрел на него поверх распечатки, что тот внезапно вспомнил все даты. Я даже записала себе на полях: «Учиться смотреть так на Максима». Потом быстро зачеркнула. Нельзя писать такие вещи в рабочем блокноте. А то потом найдут и решат, что Кравцова осваивает корпоративные навыки слишком широко.

После встречи Власов взял у меня протокол, просмотрел.

— Лучше.

Я подняла глаза.

— Правда?

— Да.

И всё.

Одно слово.

Но в груди почему-то стало тепло.

Глупо. Непрофессионально. Опасно.

Я быстро забрала блокнот.

— Я доработаю и отправлю.

— До конца дня.

— Да.

— И сегодня уходите вовремя.

— Я помню.

— Хорошо.

Я вышла из переговорной и почти дошла до рабочего места, когда телефон завибрировал.

Звонила мама.

Я ответила сразу.

— Что случилось?

Уже даже не «привет». В нашей семье теперь все звонки начинались с диагноза.

— Алина, не пугайся.

Вот всё.

Я остановилась посреди коридора.

— Мам, я просила не говорить эту фразу.

— К нам пришли.

— Кто?

— Женщина из опеки. И участковый.

У меня похолодело всё.

Даже пальцы.

— Что?

— Говорят, поступило обращение о ненадлежащих условиях проживания детей и о том, что ты находишься в нестабильном состоянии. Они у ворот.

Я закрыла глаза.

Максим.

Конечно.

Письмо работодателю не сработало так, как он хотел. Школа зафиксировала. Власов поставил границы. Значит, удар с другой стороны.

— Не открывай без документов, — сказала я, уже разворачиваясь к кабинету. — Попроси удостоверения, сфотографируй, включи запись. Я еду.

— Алина.

— Что?

Мама помолчала.

И сказала тихо:

— Они не одни.

Сердце ухнуло.

— Кто с ними?

— Татьяна Борисовна. И Максим.

Глава 18. Проверка

Я стояла посреди коридора «Власов Групп» и держала телефон так, будто он сейчас мог взорваться.

Опека.

Участковый.

Татьяна Борисовна.

Максим.

У ворот маминого дома.

Всё. Отлично. Просто замечательно. Мужчина, с которым я прожила десять лет, решил не ждать суда и сразу устроить выездной спектакль «Посмотрите, какая мать плохая, даже дом старый». Причем привез с собой свою мать, потому что без Татьяны Борисовны любая проверка, видимо, считалась неполной. Как борщ без соли. Или развод без нервного срыва.

— Мам, — сказала я, стараясь, чтобы голос не развалился прямо в трубку. — Никого, кроме официальных лиц, не пускай. Поняла? Максима и Татьяну Борисовну — нет. Пусть стоят за калиткой и украшают улицу.

— Я поняла, — ответила мама. — Удостоверения попросила. Женщина из опеки показывает, участковый тоже. Максим возмущается.

— Пусть возмущается на свежем воздухе.

— Он говорит, что ты опять устраиваешь цирк.

— Передай, что билеты сегодня по записи.

Мама на секунду замолчала.

— Алина, ты сейчас едешь?

— Да.

— Не лети. Дети со мной. Соня в комнате, Даня рядом. Они не слышат подробностей.

Не слышат подробностей. Хорошо. Хотя в нашей жизни подробности уже сами бегали за детьми, хватали их за рукава и говорили: «Привет, мы взрослая грязь, познакомимся?»

Я сбросила звонок и почти врезалась в Светлану, которая вышла из-за перегородки с папкой.

— Что теперь?

— Опека у маминого дома.

Светлана даже не спросила «какая опека». Вот за это я ее уважала. Умная женщина быстро поняла, что у Кравцовой если что-то происходит, то сразу крупным шрифтом.

— Иди к Власову, — сказала она. — Сейчас.

— Он на встрече.

— Пусть встреча подождет. У тебя дети.

Я развернулась к кабинету Кирилла Сергеевича и внезапно почувствовала жуткую усталость. Не физическую. Хотя физической тоже хватало, можно было продавать в мешках. Но больше всего устала именно от того, что снова надо объяснять. Снова говорить: простите, у меня опять пожар. Простите, мой муж снова делает больно. Простите, я опять не просто сотрудник, а ходячий семейный кризис с временным пропуском.

Я постучала.

— Войдите.

Власов сидел за столом с двумя мужчинами в костюмах. На столе были документы, ноутбук, вода, какие-то схемы. Всё выглядело серьезно, дорого и совершенно не готово к фразе «у меня опека у калитки». Я замерла на пороге.

— Простите. Можно вас на минуту?

Он посмотрел на меня.

И сразу понял.

Не знаю как. Может, у меня лицо стало отдельным документом с пометкой «срочно». Может, за последние дни он уже выучил мой вид перед катастрофой. Власов закрыл папку.

— Коллеги, пять минут.

Мужчины переглянулись, но спорить не стали. Вышли. Я проводила их взглядом и почувствовала себя человеком, который ворвался в чужую нормальную работу с мешком личного ада.

— Что случилось? — спросил он.

— Опека приехала к маме. И участковый. По обращению Максима, видимо. Он там. С Татьяной Борисовной.

Я сказала это быстро, почти без пауз, потому что боялась: если остановлюсь, голос сорвется.

Власов поднялся.

— Документы у них проверили?

— Мама проверяет. Я сказала фотографировать.

— Юристу позвонили?

— Сейчас позвоню.

— Водитель ждет внизу. Я предупрежу.

— Кирилл Сергеевич…

— Без споров.

— Я не хочу, чтобы вы снова…

Он посмотрел на меня. Спокойно. Но так, что я замолчала на половине фразы.

— Это не помощь с условием, Кравцова. Это логистика. Езжайте.

Логистика.

Конечно.

Моя жизнь горит, дети могут испугаться, у ворот стоит опека, а у Власова это логистика. И, знаете,