Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Татьяна Борисовна попыталась шагнуть ближе к калитке, но мама положила руку на щеколду и посмотрела на нее так, что даже я бы не рискнула.

— Лена, ты совершаешь ошибку, — сказала свекровь.

— Я их столько в жизни совершила, что еще одну как-нибудь переживу. Но в дом вы не войдете.

Мы впустили Ирину Николаевну и участкового.

Калитка закрылась.

Максим остался снаружи. И это было маленьким, но важным чудом. Не потому что он исчез. Нет, он стоял буквально в двух метрах и смотрел через забор. Но между нами снова была граница. Физическая. Железная. Облупленная. Зеленая. Моя любимая калитка, кажется, заслуживала отдельного места в завещании.

В доме пахло супом, котлетами и чем-то сладким. Соня сидела на кухне с зайцем на коленях. Даня — рядом, с учебником. Оба слишком тихие. Слишком прямые. Дети вообще становятся очень правильными, когда чувствуют, что взрослые оценивают их жизнь. Это страшно. Ребенок не должен сидеть у собственного стола так, будто проходит проверку на пригодность.

— Здравствуйте, — сказала Ирина Николаевна мягко.

— Здравствуйте, — ответил Даня.

Соня спрятала лицо в зайца.

— Можно посмотреть, где дети спят? — спросила специалист.

Мама сразу повела. Я шла рядом, показывала комнаты. Да, дом старый. Да, обои не новые. Да, пол скрипит. Да, у окна в маленькой комнате щель, которую мама залепила еще осенью. Но кровати были. Постель чистая. Вещи разложены. Уроки на столе. Игрушки. Книги. Сонин рисунок на стене: дом, дерево, мама с рыжими волосами, бабушка, Даня и огромный заяц размером с автомобиль. Папы на рисунке не было.

Я заметила это только сейчас.

И стало больно.

Ирина Николаевна тоже заметила. Ничего не сказала. Просто посмотрела чуть дольше и сделала пометку.

На кухне мама открыла холодильник. Там были суп, котлеты, каша, молоко, творог, овощи, компот. Ирина Николаевна кивнула. Участковый стоял у двери и выглядел так, будто ему ужасно хочется оказаться где угодно, только не в кухне, где чужая семейная жизнь разложена по полкам вместе с кастрюлей супа.

— Документы детей? — спросила Ирина Николаевна.

Я достала папку.

Спасибо маме. Спасибо Елене Павловне. Спасибо моей новой привычке жить как архив. Свидетельства о рождении, полисы, справки, заявление из школы, из сада, моя справка о работе. Ирина Николаевна просмотрела.

— Вы трудоустроены?

— Да. Испытательный срок. Официально. Вот справка, график и размер оклада.

Она взяла.

И в этот момент за окном раздался голос Татьяны Борисовны:

— Вы посмотрите, в каких условиях они живут! Дом старый! Сквозняки! У Алины работа два дня, какая стабильность?

Мама закрыла окно.

Молча.

Гениально.

Ирина Николаевна подняла глаза.

— Отец детей часто приезжает без предупреждения?

Я посмотрела на нее.

— Последние дни — да. Сначала с матерью и представителем. Потом в школу с Кристиной Андреевной. Сегодня — сюда.

— Кристина Андреевна?

— Его… — Я запнулась. Не знала, как официально назвать беременную любовницу мужа, чтобы не прозвучать как героиня дешевого ток-шоу. — Женщина, с которой он состоит в отношениях.

Даня поднял голову.

— Она сказала, что станет частью нашей семьи.

Ирина Николаевна повернулась к нему.

— Она сказала это тебе?

Даня кивнул.

— В школе. Я не хочу.

— Не хочешь, чтобы она приходила?

— Не хочу, чтобы она была моей семьей. У меня есть мама. И бабушка. И Соня.

Он сказал это очень спокойно.

Слишком спокойно.

Ирина Николаевна записала.

Соня вдруг тихо сказала в зайца:

— Она целовала папу.

В кухне стало тихо.

Участковый опустил взгляд.

Мама отвернулась к плите.

Я закрыла глаза на секунду, потому что у меня снова кольнуло где-то глубоко. Какой бы сильной я ни пыталась быть, детская фраза всё равно попадала в незащищенное место.

— Софья, — мягко спросила Ирина Николаевна, — ты боишься этой тети?

Соня кивнула.

— Она заберет папу. И зайца.

— Заяц мой, — серьезно сказал Даня.

— Он мой, просто ты его защищаешь, — всхлипнула Соня.

Ирина Николаевна снова сделала пометку. Потом закрыла блокнот и посмотрела на меня.

— Я вижу, что бытовые условия удовлетворительные. Дом старый, но чистый, дети обеспечены спальными местами, едой, одеждой. Вопросы у нас будут больше к эмоциональному состоянию детей и вовлечению их в конфликт взрослых.

Снаружи раздался голос Максима:

— Алина, хватит прятать детей! Я имею право знать, что они говорят!

Участковый вышел в коридор.

Через открытую дверь я услышала:

— Максим Андреевич, не мешайте проверке. Еще один раз повысите голос — будем составлять отдельное объяснение.

Тишина.

Я чуть не обняла участкового. Сегодня у меня вообще день странного желания обнимать официальных лиц. Надо держать себя в руках. Особенно с учетом того, что Максим уже пишет начальнику про мои предполагаемые отношения. Не хватало еще письма участковому: «Считаю необходимым уведомить вас, что моя жена подозрительно благодарит представителей власти».

Ирина Николаевна попросила поговорить с детьми несколько минут при мне, но без бабушки. Мама вышла. Дети отвечали осторожно. Даня сказал, что хочет жить со мной, но видеть папу иногда, если папа не будет приводить Кристину и «не будет говорить тайком». Соня сказала, что хочет у бабушки, потому что тут пироги и мама не плачет в ванной. Я, между прочим, плакала в ванной один раз. Один. Но дети, конечно, записали. Надо выбирать места для слабости еще тщательнее.

— Мама кричит? — спросила Ирина Николаевна.

Даня посмотрел на меня.

— Иногда. Когда я носки под диван кидаю.

— Это правда, — сказала я. — Носки там создают колонию.

Соня хихикнула в зайца.

Первый нормальный звук за весь визит.

Ирина Николаевна тоже чуть улыбнулась.

После разговора мы вышли во