Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

— Молчать! — рявкнул судья, и молоток с грохотом обрушился на стол.

Судья оказался тем самым канцлером Северного Приказа, что принимал их в своем кабинете. Сегодня он был в мантии и парике — огромном, белом, похожем на взбитые сливки, отчего его острое, хищное лицо казалось еще более опасным. Глаза его — холодные, расчетливые — скользнули по залу, по зрителям, по Рутгеру, по Алисе, и в них не было ни капли сочувствия.

Только интерес. Только расчет. Только игра.

— Здесь суд, а не базарная площадь, — сказал он ровно. — Еще одно слово без разрешения — и будете отвечать за неуважение к суду.

Рутгер усмехнулся, но замолчал. Он не боялся — он играл свою роль. Роль человека, который выше этого, который знает, чем кончится спектакль.

Алиса прошла на свое место. Лева, вопреки всем правилам, шел рядом — огромный серый кот, которого никто не решился прогнать. Он сел у ее ног, положил голову на лапы и уставился на Рутгера желтыми глазами. В этом взгляде было что-то такое, от чего у нескольких зрителей по коже побежали мурашки.

Рутгер перехватил этот взгляд. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — страх? Беспокойство? — но тут же исчезло, задавленное привычной наглостью.

— Начинаем, — объявил канцлер и стукнул молотком. — Слушается дело по обвинению барона Рутгера фон Крюка в убийстве младенца, наследника барона Кречета фон Эйдена, а также в покушении на жизнь вдовствующей баронессы Искры фон Эйден.

Рутгер зевнул. Демонстративно, на весь зал.

Канцлер сделал вид, что не заметил.

— Слово предоставляется обвинителям.

Алиса поднялась. Посох под плащом дрогнул, передавая ей тепло и силу. Она вышла в центр зала, под свет из окон, и заговорила.

Голос ее звучал ровно, спокойно, но в нем слышалась сила — та самая, что текла в жилах земли, что горела в древнем огне под храмом, что пульсировала в камне на ее груди.

— Я расскажу вам, как умирал мой ребенок, — сказала она.

И в зале стало тихо.

Даже пыль, казалось, перестала кружиться.

Рутгер перестал ухмыляться.

***

Допрос длился три часа.

Три часа Алиса стояла под холодным светом, льющемся из стрельчатых окон, и рассказывала. Голос ее звучал ровно, но каждое слово падало в тишину зала, как камень в стоячую воду — расходясь кругами, заставляя зрителей замирать, сжиматься, забывать дышать.

Она рассказывала про нападение на Каменный Лог. Про людей, которых убили во сне — просто, потому что они были ее людьми. Про старика, которого зарубили прямо на пороге его избы. Про бабу с ребенком, что сгорела в сарае, куда их загнали наемники Рутгера. Имена, даты, лица — все, что собрали по крупицам.

Про документы, которые нашел Лютобор — пыльные свитки с печатями, подписанные рукой самого Рутгера. Приказы, распоряжения, платежные ведомости. Кровь, переведенная в цифры.

Про повитуху, которая созналась перед смертью. Как ее пытали люди Рутгера, чтобы молчала. Как она держалась до последнего, но перед смертью рассказала все. Про младенца, которого утопили в тазу, пока настоящая Искра истекала кровью на кровати.

Рутгер кричал.

Он вскакивал, размахивал руками, багровел так, что казалось, еще немного — и его хватит удар. Тыкал пальцем в Алису, в судью, в зрителей, орал, что все вранье, что она подослана врагами, что она ведьма, что ее надо сжечь на костре немедленно, не дожидаясь приговора.

— Ведьма! — визжал он, брызгая слюной. — Смотрите на нее! Она мужикам головы заморочила, она документы подделала, она все подстроила!

Судья — канцлер в парике и мантии — стучал молотком, призывал к порядку, но Рутгер не унимался. Пришлось вызвать стражу, чтобы усадить его обратно.

Свидетели приходили и уходили.

Люди Рутгера — холеные, сытые, с одинаково пустыми глазами — клялись на Знаке Двуединого, что их господин невиновен, что он честнейший человек, что все обвинения — происки завистников.

Люди из деревень, которых привез Лютобор, — худые, обожженные, с глазами, в которых застыла такая боль, что на них невозможно было смотреть без содрогания — рассказывали, как их грабили, жгли, убивали. Как наемники Рутгера забирали последнее, насиловали женщин, угоняли скот. Как деревни превращались в пепел, а люди — в трупы.

Старуха с перевязанной рукой (ей отрубили пальцы, когда она пыталась защитить внучку) рассказывала так тихо, что в зале пришлось установить полную тишину. Ее голос дрожал, но слова падали, как приговор:

— Он сам приезжал смотреть, — шептала она, глядя на Рутгера. — Сидел в повозке и улыбался. Как люди горят — улыбался.

Рутгер снова вскочил, заорал, что старуха лжет, что она подкуплена, что ее надо пытать, чтобы созналась в клевете. Стражники едва удерживали его.

В какой-то момент Алиса перестала слушать.

Она просто смотрела на Рутгера — и вдруг увидела.

Не человека. Тень.

Черную, маслянистую, вонючую тень, которая колыхалась вокруг его тела, как болотный газ. В ней угадывались очертания — пасть, когти, красные глаза, горящие ненавистью и голодом. Тварь, которая приросла к этому человеку, питалась его злобой, его жестокостью, его безнаказанностью.

Рутгер почувствовал ее взгляд. Дернулся. Посмотрел на Алису — и в его глазах впервые мелькнул страх.

— Вы лжете! — заорал он, вскакивая в который раз. Голос его сорвался на визг. — Она все подстроила! Она ведьма! Смотрите на ее посох! Это же колдовство! Чистое колдовство!

Все уставились на Алису.

Посох светился.

Мягко, но явно. Белое сияние струилось по древку, перетекало в узоры, пульсировало в такт ее сердцу. От него шло тепло — такое ощутимое, что даже те, кто сидел в задних рядах, почувствовали, как по коже бегут мурашки.

В зале повисла тишина.

Мертвая, абсолютная, как в склепе. Даже пыль перестала кружиться в лучах света.

Канцлер медленно поднялся. Парик его съехал набок, но он не замечал — все его внимание было приковано к посоху, к этому сиянию, к Алисе.

— Баронесса, — сказал он медленно, и голос его, обычно ровный и циничный, дрогнул. — Объясните.

Алиса поднялась.

Посох в ее руках вспыхнул ярче — но не агрессивно, а торжественно, будто приветствуя момент истины.

— Это не колдовство, — сказала она спокойно, и голос ее прозвучал под сводами зала так чисто, что, казалось, сами камни отозвались эхом. — Это благословение.

Она обвела взглядом зал — зрителей, замерших в оцепенении, судей, побледневших под париками, стражников, которые непроизвольно опустили оружие.

— Я