Нешуточная любовь - Бетти Коррелло

Я никогда не боялась рискнуть – так зачем начинать? На мгновение я смогла замедлить темп жизни и подумать обо всем, что могу потерять. На высоте трех километров над уровнем моря это оказалось довольно легко.

– У меня тут на днях появился парень, и я впервые поняла, что влюбилась. Вообще, если подумать, в любви нет ничего смешного. Одно унижение, и все. Недаром говорят «втрескаться по уши», а не «нежно приложиться».

Смех вырвался паром под давлением. Дело пошло – значит, можно было немного расслабиться.

– Понимаете, у меня всегда было очень конкретное представление о том, кто я и чего заслуживаю по жизни. Ничего хорошего со мной не случалось. Куда там. Мне всегда приходилось бороться, расплачиваться за желаемое порезами, синяками и сожалениями. – Я кашлянула. – Но что случается с порезами и синяками? Идиотский вопрос, и ответ на него очевиден. – По залу разошлись негромкие теплые смешки. Все время, что я говорила, я наигрывала на гитаре короткую мелодию, успокаивая сердце. – Они заживают. Все просто. За болью приходит исцеление. Даже если ты этого не хочешь и считаешь, что не заслуживаешь.

Я выдержала паузу.

– Короче, вот вам песня о самом безумном повороте в моей жизни. – Я поправила ремень гитары. – Называется «О нет! Кажется, я люблю своего отца».

Ты забыл про мой день рождения, когда мне было тринадцать,

И подарил красивенький молоток.

Ты так испугался моих первых месячных, что позвонил доктору,

Но не настоящему доктору,

А мужику по фамилии Доктор.

Ты был мне нужен, но напился в говно,

Оставил мне рану на сердце, но

Все чаще мне кажется —

Права была Стиви Никс.

Действительно, с временем нужно считаться:

Ты протрезвел, ты сумел поменяться,

И я немного в ужасе, ведь

Ой-ой, кажись, я все-таки люблю отца,

Ой-ой, уж сколько сделал мне говна, но

Кажется, я все-таки люблю паршивого отца.

Я вижу в тебе себя, только старше и мужика,

И начинаю понимать, что

Да, говна тебе не занимать,

Но будущие годы

Мы еще можем наверстать —

Ведь я, кажись, люблю тебя, папань.

Фу, какая гадость!

Я все-таки, кажись, люблю тебя.

Бе, какая гадость!

Ой-ой.

Правильно сказала Стиви Никс в той песне, перепетой «Дикси Чикс».

Я старше, мне уже не страшно

Подумывать, не превращусь ли я в говно.

Хотя я стала комиком,

А это и так дно.

Действительно, с временем нужно считаться:

Ты протрезвел, ты сумел поменяться,

И я немного в ужасе, ведь

Ой-ой, кажись, я все-таки люблю отца,

Ой-ой, уж сколько сделал мне говна, но,

Кажется, я все ж таки люблю отца.

Фу!

Ой-ой, я вижу в тебе себя, только старше и мужика,

И точно знаю, да, я знаю, что

Папа, я люблю тебя.

Бе!

Я пела – и ощущала себя свободной.

После шоу все мы встретились за кулисами: пили шампанское и хохотали, пока в горле не запершило. Нас собрали на общую фотографию под руководством профессионального фотографа, а потом позвали сфотографироваться отдельно.

– Для прессы, – пояснила ассистентка, поправляя мне волосы. – Улыбочку! Или не улыбочку. Что комики предпочитают?

– Нахмурься, – посоветовал фотограф. – Ты прямо Джин Тирни во плоти. А Джин всегда хмурилась.

Ну я и нахмурилась.

После этого нас утащили на вечеринку, которая проходила в холле «Будда-бара» под люстрой из витого муранского стекла. Пульсация музыки отдавалась в наполненных бокалах, и всюду меня окружали лица, которые я видела только по телевизору.

– Песня про отца была офигенно смешной, – сказал мне комик в галстуке-бабочке, перекрикивая музыку. Для этого ему пришлось наклониться так близко, что наши бокалы практически соприкоснулись. – Как тебе только в голову такое пришло?

– Ох, чувак, – рассмеялась я. – Все из жизни.

– Да ладно! – восхитился он. – Блин, напиши об этом сценарий. Капец, так завидую. Мне б такого папашу – я бы уже миллионером стал.

Да уж. Я опрокинула в себя очередной бокал шампанского.

Собеседники сменяли друг друга. Я сыпала шутками и комплиментами, пользуясь тактикой, которую давно выбрала для подобных случаев: сначала остроумный комментарий, потом глоток шампанского. Пузырьки лопались на языке и перед глазами. Я пыталась увидеть в этом баре «Бильярд», но воздух здесь был слишком холодным, алкоголь – слабым, музыка – громкой, а все бармены ходили в одинаковых нарядных рубашках.

В итоге я постоянно то поглядывала на телефон, то возвращалась мыслями в Эвергрин. Я так скучала по Эдди! По Ба, по Сэм и Ди-младшему, а после неожиданно ударившего в голову мятного коктейля – даже почти скучала по Роджеру.

Постепенно народ переместился на танцпол, и я вынырнула из толпы, сняла каблуки и босяком поднялась на лифте на свой этаж, охлаждая ноющие ноги о прохладный металл.

В коридоре стояла тишина. Телефон в руках тоже молчал – за последние несколько часов мне не написали ни Эдди, ни Сэм, ни Ба.

Я свернула за угол, в подвыпившем состоянии практически ожидая увидеть посреди коридора близняшек в голубых платьях.

К счастью, никаких близняшек не оказалось.

Только знакомый силуэт.

Неожиданно высокий, широкоплечий, в синей ветровке. Притягивающий взгляд.

Он нервно приглаживал мокрые волосы, но кудри непослушно выскакивали из-под рук. Я замерла, глядя, как он стоит, прислонившись к дверному косяку, и разговаривает по телефону. Мягко, спокойно, чуть ссутулившись. Такой привычный, но каждый раз по-новому.

Видимо, это и есть любовь.

– Эдди! – позвала я.

Стоило ему обернуться, отзываясь на имя, всего самую чуточку, как я бросилась к нему со всех ног. Он убрал телефон, поймал меня в крепкие объятия, расплывшись в широкой счастливой улыбке, оторвал от пола, прижимая к мокрой куртке, и вместе мы врезались в дверь в поцелуе.

– Как ты тут оказался? – сквозь смех поинтересовалась я, когда все же смогла оторваться.

– Прилетел, – сострил он с едва заметной улыбкой, и глаза его сверкнули. – Мне было так паршиво, когда ты уехала, что мне просто… нужно было с кем-то поговорить. Я так боялся все испортить, но не знал, с кем посоветоваться. И пошел к Меган. Она сказала, что вы знакомы, и она очень хорошо о тебе отзывалась, – поспешил объясниться он, путаясь в словах. – Сказала, что ты замечательная, и не надо было