Нежеланный жених - В. Ф. Мейсон

вступили в картель в пятнадцать лет, и всего через восемь лет устранили босса и сами заняли его место. Позицию, которую вам удавалось удерживать последние двадцать семь лет.

Я постукиваю пальцем по подбородку и делаю вид, что напряжённо о чём-то думаю.

— Разве он не был вашим самым доверенным человеком? Он любил вас как сына, а вы ударили его в спину. Так что вы правы. Мы разные. Я ценю и уважаю верность.

Он смеётся и достаёт из кармана сигару, привычным жестом щёлкая зажигалкой. Прикуривает, выпуская дым, и никотин заполняет пространство между нами.

— Босс стал угрозой для себя и для общества. Это опасно — иметь столько власти, когда позволяешь злу в своей голове одержать верх. Верьте или нет, но убийство может быть милосердием во имя общего блага. — Ещё одна струя дыма. — Уверен, вы это понимаете, ведь вы убили собственного отца и защитили наследие своей семьи. — В ту же минуту, как он упоминает семью, всё безразличие испаряется, и злость сочится из каждого его последующего слова. — Все долги должны быть оплачены, Орион. Верните мне то, что вы украли. Время пришло.

Справедливость.

Я украл у Гаэля справедливость и возмездие, убив Конрада, и с тех пор его душа горит лишь одним.

Он так и не получил возможности отомстить за смерть дочери, и, к несчастью для него, я никогда не мог допустить единственного пути, который ему остался.

— Как я уже сказал. Понятия не имею, о чём вы говорите.

— Я был терпелив с вами. Я уважал то, как вы разобрались с отцом и со всеми сетями торговли людьми, хотя это было моим законным правом. — Он ударяет кулаком по столу, пальцы сжимаются вокруг сигары. — И я даже понял вашу привязанность к нему. У вас было с ним восемнадцать лет. Он больше не ребёнок, которого нужно беречь и защищать. Он уже мужчина, и время ответить за всё пришло.

— Значит, вы знаете, что Актеон — ваш внук.

Его настоящее имя было тщательно охраняемой тайной. Даже Рафаэль не знает его именно по этой причине.

Он вздрагивает при слове «внук», и ярость вспыхивает в его разноцветных глазах. Они похожи даже в своём гневе. Фактически я бы сказал, что Актеон — его вылитая копия. Факт, который ненавидел бы сам Гаэль.

— Не называйте его моим внуком. Конрад изнасиловал мою дочь, и он — результат её страданий. Я никогда не приму его.

Она тоже это знала.

Магдалена тяжело дышит, вцепившись в прут клетки, и её мучительный крик эхом разносится по подземелью, когда она тужится ещё раз. Я наблюдаю, как медленно появляется головка.

— Я ненавижу вашу семью, — шепчет она, снова тужась, и я подхватываю ребёнка в принесённое полотенце.

Пронзительно кричащий красно-синий комочек весь в слизи.

— Мальчик, — говорю я ей.

Она прислоняется к прутьям, пот стекает по её исцарапанной коже, слёзы катятся по щекам, которые она тут же торопливо вытирает.

Она никогда не плачет на людях, и, к несчастью для неё, именно это, вероятно, сделало её любимицей Конрада.

— Не позволяйте Конраду забрать его, — умоляет она слабым голосом, с трудом переводя дыхание.

Она морщится, меняя положение, и я говорю ей:

— Помощь уже в пути. Мой друг — врач. Он поможет вам и позвонит вашему отцу.

Сразу после этого я наконец убью своего отца, потому что никакое наказание, кроме смерти, не будет достаточным для его безумия.

И, может быть, это говорит во мне его кровь, потому что я не против приносить смерть, если это гарантирует, что ни один ребенок не будет страдать.

Лаклан и его верные рыцари, как я их называю, уже переправили всех девушек в тайное место для лечения, прежде чем вернуть их семьям.

Отец в деловой поездке, и единственная причина, по которой Магдалена всё ещё здесь, роды, поэтому я остался с ней, ужасаясь, что она вот-вот родит моего брата в полном одиночестве.

Жизнерадостная девушка, которую я изредка видел на светских мероприятиях и которой понравилось моё имя, хотя она не любила сказки и мифы. Она обожала легенду о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Её отец покупал ей самые разные подарочные издания на эту тему.

— Для этого уже слишком поздно.

Она облизывает пересохшие губы, и наши глаза встречаются. Боль в её взгляде такая сильная, что я едва выдерживаю его.

— Мой отец никогда не примет его. Если он когда-нибудь найдёт его, он… — Её глаза медленно закрываются, дыхание становится всё тише. — Мой отец любит меня больше всего, но ребёнка… ребёнка он возненавидит. Помните об этом.

И спустя мгновение её не стало — она оставила меня с орущим младенцем.

Младенца я называю Артуро Актеон Кастильо, иронично давая ему настоящую фамилию матери, и тем самым делая его невидимым для гнева деда.

— Я был щедрее, чем мог позволить себе любой отец. Я дал ему возможность прожить нормальное детство. Вы не можете требовать большего без последствий.

Его сухой тон возвращает меня в настоящее, и я снова изучаю человека напротив.

Гаэль, возможно, и возглавляет жестокий картель, но у него есть законы и ценности, которым он следует сам и которые заставляет соблюдать всех вокруг.

Потому что нарушение этих правил карается смертью.

Он никогда не похищает и не причиняет вреда женщинам и детям. Более того, он создал организацию, помогающую жертвам сексуального насилия встать на ноги, если им не к кому обратиться, и даже обеспечивает их юридической помощью.

Его враги знают, он никогда не использует их семьи против них.

До тех пор, пока тем не исполнится восемнадцать лет.

После этого у него нет никаких сомнений насчёт того, чтобы убить их сыновей или устроить браки для их дочерей — ради хороших отношений между мафиозными кланами.

Он всегда собирает свои долги.

Единственная причина, по которой он вообще знает об Актеоне, — Конрад прислал ему письмо с фотографией беременной Магдалены, хвастаясь своей победой и тем, что Гаэль никогда их не найдёт. Судя по его дневникам, он хотел скрыть то, что сделал с дочерью Гаэля, но его нарциссическая натура не позволяла держать рот на замке.

Этот ублюдок был извращённым идиотом, которого я убивал бы снова и снова, представься мне такая возможность.

Кроме того, когда Лаклан передал тело Магдалены Гаэлю, тот потребовал вскрытия, которое показало: она только что родила. А поскольку никакого ребёнка нигде не было, он не поверил в историю о том, что дитя умерло.

— Вы ожидаете, что я отдам вам своего брата, чтобы вы