Идеальный отец - Alexis Hall

И это вызвало у нее смешок. Я не понял почему. По крайней мере, до тех пор, пока она не сказала:

– Ах да. Верно. Я же ребенок на попечении, не так ли? Под та-ааакой опекой.

Дружелюбного вида официант поставил тарелку с картошкой фри перед Джас и полный английский завтрак передо мной.

Меня вдруг осенило.

– Знаешь, Оливер – веган, так что если тебе хотелось съесть что-нибудь мясное, сейчас самое время. Я еще могу заказать тебе сэндвич с беконом или что-то вроде того.

Глядя мне прямо в глаза, Джас потянулась, зажала одну из моих двух сосисок между большим и указательным пальцами, подняла ее и откусила кусок.

– Эй, я же сказал, что могу тебе что-нибудь заказать.

Она положила оставшуюся половину сосиски поверх своей картошки.

– Мне и так норм.

– Меня не волнует, норм тебе или нет, это моя еба... то есть, чертова сосиска, которую ты только что стянула.

– Знаешь, – Джас презрительно посмотрела на меня, – я вообще-то уже слышала слово «ебаный».

– Но не от меня.

Казалось, все презрение этого мира струилось через глаза Джас прямо мне в душу.

– Не специально.

По какой-то причине презрение никуда не делось.

Так что со своей фирменной зрелостью Люка О'Доннелла я потянулся через стол и стянул у нее одну картофелину.

– Эй! – Количество возмущения, которое ей удалось вложить в один слог с такой маленькой гортанью, по-настоящему впечатляло.

– Не нравится, да?

– У тебя есть своя.

– А я бы купил тебе твои собственные сосиски, если бы ты попросила, – ответил я, чувствуя себя почти по-взрослому. Ну, насколько по-взрослому можно себя чувствовать, находясь в двух шагах от того, чтобы устроить битву едой с подростком. – К тому же, технически это все мое, потому что я за это заплатил, и мы уже выяснили, что вернуть эти деньги я не смогу.

Я сказал это в шутку, но Джас тут же замолчала и уставилась в свой чай напряженным взглядом.

– Прости. – Наверное, я слишком часто извинялся. Извиняться так часто – это, пожалуй, не очень по-родительски. В надежде спасти то, что я было принял за позитивное общение, я перевел тему: – Неужели люди и правда возвращают деньги через налоги или вроде того каждый раз, когда куда-то тебя ведут?

Джас кивнула.

– Я дорого обхожусь.

Это, надо полагать, было чистой правдой.

– Ну да. Но с детьми всегда так, разве нет?

– Со своими собственными, – наполовину согласилась Джас. – Но я-то нет. Я просто какая-то там бедная маленькая девочка на попечении. Кто захочет за такое платить?

По своим многочисленным, по-настоящему ужасным жизненным решениям я знал, как отвратительно бывает, когда тебя жалеют. И я был кем-угодно-только-не-глупцом, чтобы понимать: любой, кто называет себя бедной маленькой девочкой, ни в коем случае не хочет, чтобы его таковой считали. Но, боже правый, она же и была настоящим ребенком.

К сожалению, мое ошеломленное молчание дало мозгу Джас достаточно пространства, чтобы ответить за меня:

– А вот это тот самый момент, когда ты должен сказать мне, какие вы другие и насколько все будет лучше на этот раз.

Мне очень хотелось это сказать. Потому что я действительно думал, что мы другие, и действительно надеялся, что все будет лучше. Но еще это казалось огромной ловушкой.

Поэтому я спросил:

– А ты бы мне поверила?

Джас свирепо зыркнула на меня.

– А ты бы поверил?

После этого мы почти не разговаривали. Мы просто сидели в тишине, пока Джас доедала свою картошку. И остаток моей сосиски. И половину моего бекона.

– Действия ваших сотрудников, – говорил Оливер в телефонную трубку, – были неприемлемы.

Джас была у себя в комнате. Спад был в комнате с ней. Я лежал на диване и смотрел «Таскмастера» без звука, с включенными субтитрами. На другом конце провода кто-то в офисе говорил что-то уклончивое, и я был очень, очень рад, что с этим разбирается Оливер, а не я.

– То, что вы прикрываетесь фразой: «У нас политика нулевой терпимости», не превращает ее в универсальное оправдание любых ваших действий.

Оливер замер, словно изваяние, вот время, как крайне низкооплачиваемый и недооцененный сотрудник (в этом я был уверен), на другом конце провода выдавал очередную порцию того сценария, по которому они работали.

– Мой тон не агрессивен.

Ладно, возможно, они работали не совсем по сценарию.

– Ваша рабочая практика противоречит рекомендациям Уполномоченного по правам ребенка, Комитета ООН против пыток и Конвенции ООН о правах ребенка.

Пауза. Довольно короткая.

– Нет, я просто излагаю факты.

Еще одна пауза.

– Я знаю об этом.

И еще одна.

– Об этом я тоже осведомлен.

Последняя, чрезвычайно долгая пауза.

– Понимаю. Спасибо за уделенное время. – Он повесил трубку и сел рядом со мной. – Что ж, могло быть и лучше.

– Не заинтересовались? – спросил я, поставив «Таскмастера» на паузу в тот самый момент, когда Грег Дэвис застыл с открытым ртом, напоминая перегревшегося ирландского волкодава.

– О нет, они были в абсолютном восторге от того, что я позвонил им и заявил о необходимости масштабных изменений в их методах работы. Крупные учреждения больше всего на свете обожают перемены.

Я прислонился головой к его плечу так, что на нашем тайном языке любви это означало «я рядом с тобой», хотя постороннему могло показаться, что это скорее «я дико хочу спать».

– И что теперь?

К моему... на самом деле не удивлению, а глубокой печали – это была одна из тех редких ситуаций, когда у Оливера не нашлось ответа. А мне не нравилось, когда у Оливера не находилось ответа. Мне не нравилось это почти так же сильно, как самому Оливеру не нравилось не иметь ответа.

– Законы о правах человека – это скорее область Дженнифер, чем моя, а Дженнифер сейчас немного не до того, в связи с... в связи со всем происходящим.

В этом был смысл. У Дженнифер и Питера как раз в это время происходила куча всего.

– Значит, мы просто отступим?

– Они доставили нам ребенка в наручниках, – ответил Оливер. – Отступать – это не может быть вариантом.

Это «не может быть» повисло в воздухе, словно один из моих носков на спинке стула.

Сейчас, когда я задумался об этом, я понял, что впервые вижу, как Оливер