Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Складка углубляется.

— Нет. А должна?

— Это небесное событие, происходящее каждые сто лет или около того. Пересопряжение полярностей и энергий41, приносящее настоящее зрелище на небеса, — бросаю на нее взгляд, гадая, как она это воспримет. — Оно также запускает биологический императив42 в обитателях Сциллари. Особенно в самцах.

Краска заливает ее щеки.

— Вызывает гон43? У всех?

— Только у непривязанных.

— И ты…

— Весьма непривязан, — дарю ей быструю улыбку. — Люди почти истребили популяцию Вечных во время войны, и это дестабилизировало магию. Сциллари с тех пор пытается компенсировать.

— Побуждая стремление к… — она взмахивает рукой, и румянец углубляется, — спариванию.

Я киваю.

— Двое сильных демисов могут создать будущего Вечного. Дело Мира — решать, достоин ли демис вознесения, чтобы заявить права на территорию. Сциллари нужно как минимум восемь Вечных, чтобы оставаться стабильной. Десять предпочтительнее.

— Полагаю, это звучит разумно, — Девалиант прочищает горло, медля. — Ты упомянул, что война создала неравновесие в ваших числах. Думала, только Вечные могут убивать Вечных. Как люди сумели убрать столько вас, что мир всё еще компенсирует столетия спустя?

Лед кристаллизуется в венах.

Она не знает. Разумеется, не знает. Они вычистили историю добела, рисовали себя жертвами, пока пожирали нашу плоть и силу, пока подвешивали нас и разрезали на части и…

Запираю это, не давая ей ничего, кроме плоского взгляда, который оттачивал столетиями.

— Ты полна вопросов сегодня.

Она распознает минное поле и отступает. Умная девочка.

— Что насчет Амары?

Взвешиваю слова.

— Амара связана душой. Она почувствует притяжение своего Избранного и сделает всё возможное, чтобы избежать его. Он был недостоин ее.

— Ее Избранного? Кто?

— Совать нос в чужие романтические дела грубо, Девалиант. Разве тебе никто этого не говорил?

— Однажды или дважды, — произносит она с кривой усмешкой на губах.

— Что ж, если бы Амара хотела, чтобы ты знала подробности ее любовной жизни, она бы рассказала тебе. А пока уберусь куда-нибудь, где с меньшей вероятностью, — трахну тебя до беспамятства на каждой поверхности в этой башне, — буду мешать тебе.

— Ах. Ну что ж, тогда, — Девалиант отвешивает глумливый полупоклон, — надеюсь, ты останешься с целым членом.

— Твоя забота о моем члене должным образом отмечена и оценена.

Собираюсь укусить ее. Оставить отметины…

— Волк, — голос Девалиант прорезает туман похоти. — Есть кое-что еще. То имя, которое вы с Амарой упоминали раньше, — Росин. Кажется, видела его раньше.

Я замираю.

— Где?

— В Хеллевиге, — она резко трясет головой. — Но не могу вспомнить контекст. Когда пытаюсь, похоже на то, как пробираться сквозь туман. Разум просто уходит…

— К Дуэхавну, — заканчиваю, в точности зная, как травма запирает воспоминания под замок.

Она вздрагивает.

— Верно.

Последняя защита разума — возводить стены вокруг худших моментов, удерживая их там, где они не могут причинить большего урона. Но эти стены не разбирают. Они забирают всё — хорошее и плохое, — и хоронят это.

— Знаешь, где Амара нашла меня? — вопрос выходит осторожным, будто она готовится к удару.

— Да.

Девалиант выдыхает, и это звучит как капитуляция.

— Отнеси меня туда.

Нет. Каждый инстинкт вопит против. Везти ее обратно туда, где она почти умерла, где кто-то пытался убить ее, — напрашиваться на то, чтобы она сломалась. Оно того не стоит. Даже если это могло бы дать нужные ответы.

— Послушай меня, — ловлю ее подбородок в нежный захват, запрокидывая лицо к своему. — Ты не обязана возвращаться. Не сейчас. Только, когда будешь готова.

Медленно, так медленно она поднимает глаза к моим.

— Мне нужно увидеть это.

Будь я проклят. Когда она смотрит на меня так, я бессилен отказать ей.

— Хорошо, — бормочу, раскрывая объятия. — Иди сюда.

Она шагает в мои объятия без колебаний. Это застает меня врасплох — ее доверие, то, как она приникает ко мне так легко.

Распахиваю крылья и прижимаю Девалиант к себе, взмывая в небо.

Ветер на Дуэхавне жалит щеки, пока смотрю на хребет. Зазубренные пики связаны воедино прядями тумана, пронизанного отвесными, головокружительными обрывами. Наверху нет ничего зеленого. Ни деревьев, ни цветов, ни травы. Только суровые бурые и аспидно-серые скалы да переплетающиеся цвета Покрова, мерцающие в небе.

Дух захватывает — в жестоком, беспощадном смысле.

Пробираюсь по неровной земле, сланцевая крошка разлетается под сапогами. Это место не изменилось. Всё тот же дикий, безжалостный ландшафт, что поглотил мои крики. Что врезался в спину, пока вырывалась из хватки Идриса, и принял в землю кровь, когда клинок погрузился в плоть.

Интересно, не осталась ли какая-то часть меня здесь — разлитая по камням. Памятник Якорю. Женщине, которой я была.

Воспоминание пронзает — внезапное и яростное. Как я боролась с дядей, как он вонзал нож, как смотрела в небо, умирая.

Ты в порядке. Контролируешь себя. Это всего лишь место, оно не может ранить.

Один шаг. Второй. Заставляю себя идти к краю. Мир кренится, голова кружится, когда заглядываю за обрыв.

— Осторожнее. Падать далеко.

Цепляюсь взглядом за далекий горизонт, не доверяя себе посмотреть на Волка.

— Забвение манит, когда внутри головы становится слишком громко.

Гравий хрустит — Волк сокращает расстояние между нами, подступая сзади, достаточно близко, чтобы коснуться.

— Где ты сейчас? — спрашивает он так тихо, что голос почти теряется в ветре. — Внутри, в голове.

— Там, где тебе быть не захочется. Некрасивое место.

— Мне не привыкать к уродству.

Из горла вырывается горький смех.

— Это просьба устроить хороший, долгий осмотр моих шрамов и посмотреть, как я корчусь?

— Если это то, что тебе от меня нужно, — едва заметное движение, и я чувствую тепло его груди, прижавшейся к спине.

Почти не смея дышать, замираю, когда он тянется и ловит подбородок, поворачивая мое лицо к своему. Эти золотистые глаза мягко перебегают от одного глаза к другому, будто он пытается разгадать меня.

— Хочешь выговориться, врагиня?

Это чересчур мягко. Чересчур нежно. Почти могу убедить себя, что он не злодей моей истории. Что внутри, глубже, прячется что-то теплое — нечто подлинное. Потому что когда он зовет меня «врагиня», это похоже на то, как если бы он делился со мной тайной.

Но я лгу себе.

— Хочешь заглянуть мне в голову? — губы сжимаются, выворачиваюсь из его хватки. — Давай. Покопайся во всех темных углах. Может, это поможет тебе крепче спать, когда наконец прикончишь меня.

Волк выпускает медленный выдох. Затем поворачивается к ближайшему валуну и садится, раскинув крылья.

— Иди сюда.

Я медлю.

— Зачем?

— Просто подойди.

Когда приближаюсь к нему, Волк втягивает меня к себе на колени и оборачивает нас обоих громадными крыльями — золотистый кокон, укрывающий