Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Волк приземляется на одной из террас, ладони твердо ложатся мне на талию, опуская на землю.

— Оставайся внутри, пока не приду за тобой, поняла?

— Почему? Что не так?

— У нас гости, — он окидывает взглядом сады внизу, челюсть сжата. — Один из Исполнителей Алексиоса. Тот, кто не станет колебаться, прежде чем вспороть тебя.

Холодок змейкой скользит по позвоночнику, но я киваю.

— Хорошо. Не буду высовываться.

Тыльная сторона его пальцев касается моей щеки мимолетной лаской, а затем он исчезает — перемахивает через перила во вспышке золотых крыльев.

Знаю, что должна послушаться и отступить внутрь, как он приказал, но любопытство скребет под кожей, — беспокойный зуд, который невозможно игнорировать. Затаив дыхание, крадусь к перилам и заглядываю через край.

Полубогиня восседает на садовом фонтане, вытянув длинные ноги перед собой. Ее темные волосы поблескивают в угасающем солнце, струясь длинной косой по спине и перехваченные милой красной лентой. Она поднимается, когда Волк приземляется в нескольких шагах, отряхивая свободное, воздушное платье. Это воительница? Она что, принарядилась для него?

— Привет, — произносит она, обращаясь к Волку. Разумеется, голос у нее тоже милый.

— Аркадия, — приветствует он. — Прелестно выглядишь.

Хмуро гляжу вниз, на свою грязную тренировочную одежду и землю под ногтями. Он хоть раз называл меня прелестной?

Она усмехается.

— Разве бывает иначе?

Волк захлопывает крылья, губы приподнимаются в улыбке.

— Только не говори, что проделала весь этот путь, чтобы выуживать комплименты.

— Разумеется, нет, — Аркадия подступает ближе, и я не могу не заметить, какой поразительно прекрасной парой они выглядят: ее серебряные крылья к его золотым, у обоих та же мерцающая кожа. Будто созданы друг для друга. — Хотела убедиться, что ты в порядке после склада. Узнать, не нужно ли тебе чего.

Склад? Какой склад? Мой хмурый взгляд становится мрачнее.

— Я в порядке, — отвечает он, голос смягчается так, что что-то скручивается у меня в груди. — Тебе не стоило беспокоиться.

Это уродливое, жгучее чувство, пронзающее грудь, достаточно ново, чтобы раздражать, и достаточно ясно, чтобы опознать: ревность. Я ревную к ней. И когда она улыбается ему, приходится подавлять рычание, подступающее к горлу.

Потому что это улыбка, которая говорит: мы трахались.

— Да, что ж, — произносит она, — я волнуюсь, когда ты пропадаешь. Раздражающая привычка, от которой, кажется, не могу избавиться, — она делает глубокий вдох, будто собираясь с духом. — Но, послушай… ты всё еще хочешь меня на это столетие? Я бы попросила Элиаса, но не хочу делиться, а в его комнатах слишком людно на мой вкус.

Волк выгибает бровь.

— Всегда есть Габриэль.

— Ну да, — пожимает она плечами, — но он в лучшем случае сносный утешительный приз, если ты занят.

Он издает смешок и качает головой.

— Ты правда умеешь заставить самца почувствовать себя особенным, Кейди.

Внутри всё обрывается. Кейди. Не Аркадия — Кейди. Близость, стоящая за этим прозвищем, говорит о долгой истории. О том, с чем не могу соперничать. Я и не должна хотеть соперничать с этим, и всё же зависть зарывается глубже, устраиваясь рядом с тоской. Той болью, что поселилась во мне с тех пор, как Волк поцеловал меня на Дуэхавне. Стирая всякое напоминание о том, что я не должна хотеть его, что он нехорош для меня.

— Замечаю, что ты не говоришь «нет».

— Я и «да» еще не сказал, — указывает он.

Она сокращает расстояние между ними, и я вцепляюсь в балконные перила так сильно, что они впиваются в ладони. Отойди, — думаю отчаянно. — Шагни назад. Не позволяй ей…

Но Волк не двигается. Остается ровно там, где стоит, позволяя вторгнуться в его пространство, будто ей там самое место.

— Ой, да ладно тебе. Ты проводил каждую Этерию, трахая меня в небе, у стены или перегнутой о любую поверхность. Если в этот цикл хочешь попробовать кого-то нового, так и скажи. Не приму на свой счет.

Жар заливает щеки, горло сжимается от внезапного приступа тошноты, пока ее слова доходят до меня. Она хочет его на время гона — как и в каждый предыдущий цикл.

Каждый. Предыдущий. Цикл.

В небе, у стены…

Не могу дышать сквозь чувства, колотящие по грудной клетке. Не могу примирить мужчину, что обнимал меня под дождем и целовал так, будто я тонула, а он был воздухом, — с тем, у кого за плечами столетия истории с другой женщиной.

Перегнутой о любую…

Аркадия приподнимается на носки, и я рывком отвожу взгляд прежде, чем ее губы найдут его. Не думаю, что смогла бы пережить зрелище того, как он касается ее так же, как касался меня.

Это ничего не значило. Он просто притворялся.

Слова бегают друг за другом по кругу в сознании, пока я, шатаясь, захожу в купальню. Онемелыми пальцами сдираю промокшую под дождем одежду и погружаюсь в горячую, почти обжигающую воду. Успокаивающие ароматы ромашки и лаванды поднимаются с паром, но ничуть не утешают хаотичные мысли.

Ничто не способно вытеснить воспоминание о его руках, о жаре губ, припечатанных к моим. О том, как он обхватил мое лицо, будто я была чем-то драгоценным.

Почему позволила ему поцеловать себя?

Рациональная часть рассудка знает — потому что он был рядом, когда я разваливалась на куски. Потому что он ловил меня и собирал обратно, и на несколько минут на той убогой горе заставил почувствовать, что я важна.

Мы просто играем в притворство. Верно?

— К черту это, — рычу, резко поднимаясь из воды.

Не могу сидеть взаперти здесь со своими закрученными в спираль мыслями. Не могу бесконечно прокручивать в голове напор его губ, то, как царапали его зубы, а руки…

Нет. Мне нужно двигаться.

Яростно вытираюсь и натягиваю тонкую сорочку. Даже не уверена, куда иду, пока не оказываюсь у двери библиотеки. Может, тишина манит меня внутрь, или смесь запахов — старой бумаги, кожаных переплетов, аромата роз. Что-то, на чем можно сосредоточиться. Успокоиться.

Закат струится сквозь высоченные окна, окрашивая красные розы, оплетающие колонны, в оттенки оранжевого и золотого.

Углубляюсь в стеллажи, проводя пальцами по корешкам, не фокусируясь ни на одном из названий. Всё еще вижу лицо Аркадии, тянущейся к нему. Разочарованно выдохнув, взбегаю по винтовой лестнице в галерею, нависающую над библиотекой.

Большой деревянный стол занимает бо́льшую часть пространства, он завален картами и старинными инструментами. Дальняя стена увешана картинами пасторальных сцен с холмистыми просторами, лесов с разрушающимися руинами и замками, изображениями охот и битв.

Но та, что посередине, крадет мое дыхание.

На ней изображена пара, сплетенная в тесных объятиях. Их крылья соприкасаются, покрытые