Там, где кричат тихие сердца - Виктория Холлидей

В его голосе нет ни капли эмоций.

— Мертв и зарыт в Бронксе. Несколько лет назад влип в бандитскую разборку с наркотиками, которая пошла наперекосяк. Вчера его имя звучало повсюду, потому что он обладал отвратительным талантом заставлять любого поверить в его ложь. А сегодня он уже в гробу. Тогда я ничего не почувствовал. И сейчас тоже ничего не чувствую.

Он останавливается и поворачивается, его глаза встречаются с моими.

— Знаешь, что странно? Я до сих пор вижу его, словно он витает в каждом углу, в каждой трещине, следит за мной. Я понимаю, что это невозможно, потому что он давно под землей, но время от времени я клянусь, что вижу его. Новак считает, что я до сих пор перевариваю травму, что это проявление посттравматического синдрома. А я думаю, что просто лишился того завершения, которое приходит, когда ты смотришь, как жизнь уходит из тела твоего врага.

От его слов по моему позвоночнику пробегает холодок. Как же трагично — нуждаться в том, чтобы увидеть смерть собственного отца, лишь для того чтобы продолжить жить дальше.

— У нас с Эрроу не оставалось иного выхода, кроме как пробивать самим себе дорогу и полагаться на собственную удачу. Мы научились стирать и восстанавливать смартфоны и компьютеры, продавали их на черном рынке. Мы быстро заработали большие деньги, и наши имена стали известны в некоторых элитных кругах.

Я слушаю его с чувством недоверия, потому что мир, в котором рос мой муж, был целой вселенной, отделенной от моего.

Его взгляд скользит по городскому пейзажу.

— Нас отправили сюда, в Вашингтон, чтобы встретиться с посредником, у которого оказались правительственные устройства, нуждавшиеся в очистке. Это была крупная сделка, и мы заработали миллионы. К тому же мы получили кучу информации о взятках и грязных сделках. Мы до сих пор используем это в своих интересах.

Так вот как все начиналось? Так вот как жизнь преступника становится чем-то, во что так легко втянуться?

— Теперь для тебя, наверное, это кажется нормальным, зарабатывать себе на жизнь таким образом? — спрашиваю я.

Он опускает взгляд обратно на меня.

— Это не просто заработок. Это образ жизни. Это то, кто я есть. Я родился в этом. У меня был не лучший учитель в лице отца, но я усвоил жесткие уроки, у меня есть чертовски умный партнер, и я охуенно хорош в том, что делаю. Думаю, это мое призвание. Я не могу представить себя в чем-то другом.

Мои мысли возвращаются к разговорам, свидетелем которых я была на приеме у мэра и на яхте Грейсона. Он прав. В этом он действительно хорош. Для него это так естественно, и, к своему удивлению, я нахожу это невероятно притягательным. Я всегда думала, что возненавижу все, что связано с этой жизнью, но это вовсе не черно-белая история. В том, как и почему люди делают то, что делают, сплетается столько нюансов и сложностей. И теперь я наконец вижу не только поверхностную аморальность преступного мира, но и людей за ней, их мотивы, их карты, которые они получили.

Он прижимает ладонь к моей щеке. На холодном воздухе она кажется раскаленной, как жгучий факел, и я таю в этом прикосновении.

— Для тебя именно в этом и заключался гостиничный бизнес? — В его глазах появляется печаль, и я знаю, что где-то глубоко внутри он недоволен той пустотой, которую, как ему кажется, она оставила в моей жизни.

Но и это тоже неожиданное открытие. Я не скучаю по ней. Совсем не так, как думала. И уж точно не думаю о ней сейчас. Сейчас я думаю о сиротах и брошенных детях, которые растут на улицах и входят в преступный мир, потому что у них нет ни поддержки, ни возможности заняться чем-то другим.

Я смотрю поверх его плеча на Монумент Вашингтона, и мои брови сдвигаются.

— Не знаю.

Я ощущаю, как его плечи поднимаются.

— Не знаешь? Я думал, это была твоя мечта.

— Я тоже так думала, — шепчу я. — Но теперь не уверена.

Его рука скользит вниз по моей руке, и он прижимает меня к своей груди.

Я много думала об этом в последние недели. Та жажда, которая, как я считала, останется со мной, исчезла. Будто ее и вовсе придумали с самого начала.

Размышления, к которым я пришла с помощью доктора Новака, показали, что я так вцепилась в идею гостиничного бизнеса, потому что видела в нем ключ к побегу от жизни, которой боялась, — жизни, которую я, как думала, ненавидела за то, что она забрала у меня маму. Но теперь я начинаю понимать: дело не в самой жизни, а в Маркези.

Надо мной вибрирует голос Андреаса.

— Прости, что я сделал это с тобой. Просто…

Мое ухо прижато к его груди, одна половина меня слушает стук его сердца, а другая тянется услышать окончание этой фразы.

— Просто что?

Проходит несколько ударов сердца, прежде чем он отвечает.

— Я нуждался в тебе.

Мое сердце гулко бьется.

— В каждой частичке тебя.

Я обвиваю его руками и прижимаюсь крепче.

— И я говорю не только о твоем теле. Мне нужен был твой разум, твое внимание, твоя поддержка, твое сердце. Все.

Я поднимаю лицо и целую его в грудь. Возможно, все это уже принадлежит ему.

Он отпускает мое тело, берет мое лицо в ладони и целует меня так глубоко, что у меня подкашиваются ноги. Поцелуй такой, что земля уходит из-под моих ног. Люди, проходящие мимо, шум машин — все исчезает, потому что вся моя сущность сосредоточена на ощущении губ этого опасного, но уязвимого мужчины.

И я влюбляюсь еще чуть сильнее.

Мы возвращаемся в отель как раз к наступлению сумерек. Температура на улице упала, но под одеждой я буквально пылаю. Мое влечение к мужу и жажда обладать всеми его сторонами лишь усилились после того, как я узнала его правду. На самом деле это быстро превращается в одержимость.

Пока он выходит из люкса, чтобы позвонить, я запираюсь в ванной и переодеваюсь в самое откровенное белье, какое только смогла найти. Я заказала его в интернете, потому что никак не смогла бы купить такой комплект, когда рядом были Виола и двое людей моего мужа.

Бюстгальтер едва ли закрывает половину груди, соски выглядывают поверх тончайшего розового кружева. Лямки сотканы в виде шелковых виноградных лоз, а чашечки тщательно отделаны крошечными пико. Трусики и