Там, где кричат тихие сердца - Виктория Холлидей

Убийство правой руки старика, видимо, всколыхнуло старые воспоминания. Может ли это быть сожалением о том, что я не дал ему второго шанса быть отцом? Точно нет. Виной за то, что я не обеспечил ему достойные похороны? Тоже нет — он не заслуживал.

Прикосновение Серы скользит к моему запястью, заставляя меня встретить ее взгляд. Именно в эту секунду я думаю о том, как же мне так пиздец повезло. После всего, что я с ней сделал, она остается рядом, поддерживает меня там, где это важнее всего.

Мои глаза едва заметно дрожат от благодарности, различимой только для моей жены. И тут, совершенно неожиданно, секретарь Олссон наклоняется через стол и большим пальцем стирает что-то невидимое с уголка моих губ. Это жест близости, который перечеркивает все уважение, какое она должна была проявить к моей жене и к моему браку.

Сера замечает это, и хотя невооруженным глазом этого не увидеть, она напрягается рядом со мной, ее кровь гулко стучит в висках. Она не произносит ни слова, просто поднимает бокал вина и делает медленный глоток, глядя прямо перед собой.

Такое безмолвно-жестокое поведение она переняла не у меня. Это инстинкт. Она понимает, что Олссон могла бы заплатить жизнью за такое. Это действие сродни тому, что допустил Грейсон, когда лапал ее прямо у меня на глазах. Она знает, что все, что мне нужно, — это подпись Олссон. После этого секретарь станет расходным материалом.

Я встаю из-за стола, ссылаясь на необходимость выйти, и Олссон скользит за мной в коридор. Я чувствую, как Сера бросает в нашу сторону быстрый взгляд, но она знает, что ей не о чем волноваться. Она знает, что я целиком ее. Разве стал бы я тратить каждую минуту на то, чтобы научить ее любить себя, чтобы разбирать ее до самых глубин, если бы это было иначе?

Как только мы остаемся наедине, Олссон оборачивается ко мне с глухим смешком.

— Я не могла позволить тебе сидеть весь ужин с крошками на лице.

— У меня ничего не было на лице. Я едва притронулся к еде.

— Да брось, Андреас, — протягивает она капризно, закатив глаза. — Куда делась наша «старая дружба»?

Я слегка пожал плечами.

— Так я называю наши отношения, когда не хочу вдаваться в технические подробности. Было бы лучше, если бы вы проявили хоть немного уважения к моей жене.

— Что я могу сказать? — Она опустила взгляд и посмотрела на меня с жалкой попыткой изобразить невинность. — Я скучаю по физическому контакту.

— Это было неуместно, и ты это знаешь.

— Что ж, я не считала вас моралистом, мистер Кориони.

Я невозмутимо посмотрел на нее.

— Удивлен, что ты вообще решила отнести меня к какому-то «типу».

Она пожала плечами с той небрежностью, что бывает у женщин, привыкших играть со слабыми, легко идущими на компромисс мужчинами. Ее глаза сузились.

— Знаешь, я вовсе не обязана что-то подписывать. Возможно, Бостону не нужна твоя маленькая империя.

Я вхожу в ее холодную, ледяную орбиту.

— Секретарь Олссон, позвольте прояснить. Мне не нужно ваше одобрение, и я не собираюсь умолять. Захотите поиграть в игры, и я выкопаю все, что вы пытались скрыть: оборонные контракты вашего брата, ваши тайные инвестиции в компании по шифрованию данных, даже ту стажерку, которая исчезла и всплыла в Потомаке три года назад. Вы подпишете эти бумаги. Вы сделаете это с улыбкой. И держите свои шальные руки при себе.

Ее дыхание сбивается, почти незаметно, но я улавливаю это.

Я отхожу на шаг, провожу ладонью по галстуку.

— Вам не нужна война со мной, секретарь. Вам нужна память о себе. Подпишите бумаги, и вы ее получите.

Ее горло вздрагивает от нервного сглатывания, и я оставляю ее с этой мыслью, возвращаясь к столу, к единственной в комнате, кому мне не нужно лгать.

Она не задает вопросов, ни о том, что произошло, ни о том, что было сказано. Она лишь улыбается и поднимает бокал вина. Она знает, зачем мы сюда пришли, и с чем уйдем.

С легкими сердцами, с пальцами, зудящими от желания, и с городом, который уже наш.

Глава 35

Серафина

Мы вваливаемся в дверной проем гостиничного люкса, хватая друг друга, словно обезумевшие звери. Тот ужин вытащил из глубины моей души то, что я всю жизнь прятала. Видеть, как мой муж вытягивает из той женщины подпись с таким ожесточением, лаская меня под платьем, и слушать его темные угрозы, — все это заставило меня смутиться, распалиться, испытать гордость и жажду власти.

Не думаю, что когда-либо в жизни я чувствовала подобное к кому-то. Мне хотелось встать перед ним на колени прямо там, отпраздновать его победу его членом у себя во рту. Но он мне этого не даст. Он не даст мне ничего, ни в какой форме, пока я не полюблю каждый свой шрам. А у меня еще осталось шесть.

Он срывает платье с моего тела, пока я хватаюсь за его рубашку, рву ее так, что пуговицы разлетаются по комнате. Наши рты сцеплены в бешеном поцелуе, и как-то, спотыкаясь, мы добираемся до спальни. Он падает на матрас, а я, как дикая кошка, заползаю сверху, жадная до своей добычи.

— Выбирай, — приказывает он.

У меня уже есть ответ. Я приготовила его еще с ужина.

— Вот этот, — всхлипываю я, касаясь пальцем одного из оставшихся шрамов.

Он грубо шепчет мне в рот:

— А теперь достань мой член.

Что?

О, черт. Я никогда раньше не держала его в руках и даже не уверена, как именно «достать его».

Он чувствует мою паузу и отстраняется, глядя на меня налитыми кровью глазами, безумными глазами.

Когда его взгляд опускается вниз, я судорожно сглатываю. Мои пальцы дрожат, пока я вожусь с пряжкой его ремня. Он даже не пытается мне помочь, и кажется, что от этого его член только сильнее напрягается под брюками. Я расстегиваю ремень и принимаюсь за пуговицу. Та поддается с глухим щелчком, и молния легко сползает вниз, освобождая его от тугой хватки ткани.

Под брюками натянута черная хлопковая ткань боксеров. Ни пуговиц, ни застежек, только складка, под которой заметно выталкивается кожа. Я прерывисто вдыхаю и тянусь, чтобы отодвинуть ткань. Кончики пальцев касаются пульсирующей плоти, и Андреас резко втягивает воздух, его грудь судорожно вздымается.

— Сделай это, — рявкает он.

Я снова сглатываю, но ничто не