Опасный пациент - Наталья Евгеньевна Шагаева

хоть и прикормлен нами, но может играть в свою игру. Слишком умён и пронырлив, в отличие от Авдеева. Что, в принципе, и привело муратова в это кресло. Мы держим его за яйца компроматом, что не мешает ему делать то же самое. При личных встречах мы друг другу улыбаемся и жмём руки. Но это пока обеим сторонам выгодно. Как только баланс сместится, начнётся война. Это сложная партия, все ходы которой рассчитаны не до конца. Но мы давно её ведём на взаимовыгодных условиях.

— То есть я могу её разнести к чертовой матери?

— Ну зачем этот беспредел? Я даю слово, что запись не ведётся.

Слову я давно не верю. Но киваю. В моём кармане на всякий случай глушилка, чтобы потом мне не прилетел привет от Муратова, даже несмотря на то, что я щедро заплатил за свой беспредел.

— Сколько у меня времени? — спрашиваю я, поглаживая кастет в кармане пальто. Холодный гладкий металл успокаивает.

— Полчаса хватит?

Мне мало. Хочется, чтобы эта мразь прочувствовала сполна весь ужас, который пережила Эва.

— Хватит.

— Только давай без трупов, — усмехается Муратов. — Это сложно будет потом чисто прикрыть.

Конечно, я хочу, чтобы мразь сдохла на моих глазах. Чтобы окончательно убедиться, что он больше никогда не отравит мир своим смрадом. Но это ещё один компромат на меня в копилку Муратова.

— Мы сами потом организуем ему уход. По-тихому, — философски выдыхает Муратов.

— Бесплатно? Это что за аттракцион невиданной щедрости? — ухмыляюсь я.

— Ну что ты, Грех, просто наши цели совпали. С твоей подачи, конечно. Авдеев же просто так не заткнётся, может потянуть цепочку, начнёт сдавать всех, терять-то ему больше нечего. И тогда не только тебя затянет в эту мясорубку, но и меня. А мне, знаешь ли, такие аттракционы перед пенсией не нужны.

— Ясно. Тогда наши цели совпадают. Когда будем «поминать» эту мразь?

— А ты знаешь, психика-то у человека ломается. Даже взрослые мужики не выдерживают всех ударов судьбы. Сначала погоны сняли, потом под следствие пустили, жена ушла, мать болеет. Сегодня вот “сокамерники” нападут, насколько жестоко, ещё неизвестно. А завтра инвалидом срок мотать. Страшно… И вот он уже думает, что лучше бы в петлю. А может, и сердечко не выдержит… Кто его знает, — разводит руками Муратов. Ну на то он и мент, чтобы руководить судьбой мразей.

— Это всё понятно и прискорбно, Тимур, но спросил, насколько скоро карма его накроет?

— Ну я-то не всевышний, чтобы сроки ставить, — юлит Муратов.

— Но карму можно и ускорить?

— Можно. Ты не переживай, не выйдет он уже. Теперь это и нам невыгодно.

— Хорошо. Тогда по старой схеме. Пароль тридцать восемь, пятьдесят три, — произношу я, прежде чем выйти из машины.

Прикуриваю сигарету у чёрного входа, где нет камер. Курю, посматривая на часы. Уже первый час ночи. Машина Муратова отъезжает, на её место встаёт Фин. На нашей тачке нет номеров.

Пока курю, снимаю часы с запястья и прячу в карман.

Дверь чёрного входа открывается. Мужичок в штатском приглашает меня взглядом. Вхожу. Меня ведут по коридору. Лет десять назад я здесь тоже был на месте Авдеева. Ненадолго правда влетел, но навсегда запомнил этот затхлый запах, смешанный с потом, дешёвым табаком и, сука, безнадёжностью. Ад вытащил меня быстро.

Меня провожают на цокольный этаж с плохим освещением. Здесь всего пара камер, так сказать, для «допросов». Помню, я эти «допросы», проходил. Расколется даже святой и признается во всех грехах. Колоть Авдеева мне не нужно, я всё и так знаю про его гнилые деяния.

— Стукнете три раза, когда закончите, — бурчит мне мужик, с лязгом открывая тяжёлую железную дверь.

— Какой, нахуй, допрос ночью? Вы че, бля? — возмущённо произносит Авдеев, развалившись на стуле, словно до сих пор имеет вес. Но как только я вхожу из темноты, замолкает, сжимая челюсть.

— Добрый вечер, — осклабляюсь я, брезгливо оглядывая помещение, морщась от лязга закрывающейся двери.

Авдеев без наручников, я так просил. Не для того, чтобы дать ему шанс, а чтобы полностью восстановить картину того, как он издевался над Эвой. Она тоже не была связана, но не могла дать отпор, потому что слабая женщина. Я хочу, чтобы эта падаль сейчас почувствовала свою беспомощность. Теперь он ничтожное чмо, а вся сила и власть у меня.

Рядом с Авдеевым стоит обшарпанный стул, но я не сажусь.

— Ну и хер ли ты пришёл? — выплёвывает гнида. — Уже, сука, не страшно, — продолжает выёбываться, глядя на меня красными стеклянными глазами.

Усмехаюсь. Да, я почти ловлю кайф от предвкушения. Никогда не был садистом, если и наказывал людей, то без особого удовольствия. Но сейчас…

Молча прикуриваю сигарету, разглядывая гниду. Опухшее, небритое чмо, от которого несёт смрадом и страхом, даже несмотря на то, что он пытается выглядеть борзо.

— Зря пришёл, Грех. Я тебе ничего не скажу.

— А я не вопросы задавать пришёл. Всё, что мне нужно знать про тебя, падаль, я и так знаю.

Гнида косится на камеру. Вытаскиваю из-за пояса ствол и сношу камеру к черту. Не обеднеет наша доблестная, новую поставят. Я заплатил за этот перформанс.

Авдеев, кажется, начинает понимать, зачем мы здесь. Глаза бегают, как у загнанной в угол крысы. Сглатывает, дёргается на стуле.

— Что, гнида, хреновое ощущение? Когда страшно, а бежать некуда, а если и дёрнешься всё равно догонят? — интересуюсь я, стряхивая пепел на бетонный пол.

— Что ты хочешь, Грех? — уже без выебонов спрашивает он, хрипя, начиная дышать глубже. — Ты и так всё забрал. Чего, бля, тебе ещё надо?

— А что ты не такой борзый теперь? Не угрожаешь мне найти и порезать на куски, как Эве? Ты такой всесильный, охуенный, только с женщинами? Слабо мне показать свою власть? Где она, бля, сейчас? В жопе? Кто ты, мразь такая, сейчас? — начинаю накаляться, цедя сквозь зубы. Мне нужна эта ярость сейчас. Главное не сорваться, когда хочется убивать.

— А-а-а, ты за неё пришёл. Что она там тебе напиздела? Я же её, суку такую, из грязи вытащил, отмыл, женился, всё, бля, дал, косяки её замазал. А она, тварь неблагодарная. Вот и тебя подставит, когда возьмёт, что хочет. Ты-то кусок пожирнее. Ты че, Грех, бабе поверил? Тебе ли знать, какие они изворотливые твари,