Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

будто это может быть сказочным финалом, будто мой рыцарь в сияющих джинсах сможет навести порядок в моей голове, хотя до сих пор ни одна сила во вселенной не могла этого сделать.

Но Броуди старается. Он надеется. Он не сдается, чего я не могу сказать о себе.

Я с удивлением смотрю на него.

— Как ты можешь быть таким идеальным? Как у тебя может не быть ни единого недостатка, который я могла бы найти?

Его лицо омрачается. Словно кто-то задернул занавеску на окне или солнце закрыло грозовая туча.

Ужасным голосом, в котором слышится отвращение к самому себе и сожаление, Броуди говорит: — У меня есть недостатки. Просто я пока не сказал тебе, какие именно.

От этих слов у меня кровь стынет в жилах. Я вспоминаю тот день в больнице, его странное поведение, когда Нико спросил, почему он задержался, его странный блуждающий взгляд и покрасневшее лицо.

Мой пульс учащается, и я говорю: — Если мы действительно практикуем радикальную честность, сейчас самое время это доказать.

На мгновение его глаза закрываются, а когда открываются снова, они наполняются темнотой под стать его голосу.

— Что ты хочешь услышать в первую очередь? Самое худшее или наименее худшее?

— Самое худшее, — требую я, отстраняясь, чтобы лучше видеть его лицо.

Броуди молча смотрит на меня так долго, что я думаю, он вообще не ответит. Но наконец он произносит резким, горьким шепотом: — Я трус.

Все во мне восстает против этого приговора.

— Нет. Это неправда. Совсем неправда.

Мышца на его челюсти дергается. Он с трудом сглатывает. Его глаза блестят, как будто у него жар. С ужасом я понимаю, что это из-за слез. Я касаюсь его лица. Он стыдливо отворачивается.

— Броуди, объясни, что ты имеешь в виду.

Он закрывает глаза и глубоко вздыхает через нос. Его руки ложатся мне на плечи. Он сжимает их.

— Я объясню. Обещаю, что объясню. Просто… не сегодня. Я хочу, чтобы сегодня все было о тебе, а не обо мне.

— Ты же говорил, что у тебя нет секретов!

Броуди печально качает головой, и его взгляд, когда он снова открывает глаза и смотрит на меня, полон печали.

— Не в том смысле, в каком ты подумала. У меня нет тайной жизни, внебрачных детей, скрытых проблем с наркотиками и всего такого. Но… я…

Он замолкает. Ему мучительно тяжело об этом говорить, это очевидно. От чего мое любопытство и нарастающая паника только усиливаются.

Быстро моргая, он делает еще один вдох.

— Однажды, когда я был совсем юным, я кое-что сделал. Кое-что глупое.

Я испытываю огромное облегчение, словно меня накрывает волна.

— Ох, Броуди, — шепчу я. — Все в молодости творили глупости.

— Но не такие.

То, как он это говорит, его абсолютная уверенность в своих словах убеждают меня в том, что, по его мнению, что бы он ни сделал, это непростительно. Я также вижу, что он тысячу раз наказывал себя за это, самыми разными способами.

«Чувство вины», — шепчет Маркус у меня в голове.

Я медленно говорю: — Хорошо. Мы поговорим об этом позже, когда ты будешь готов. Но сейчас у меня к тебе один вопрос.

Броуди напряженно молчит, смотрит на меня и ждет.

— Ты сожалеешь о том, что сделал?

Он отвечает без колебаний, его голос срывается.

— Каждую минуту каждого дня.

Его слова похожи на правду. Это видно по его мучительному взгляду, по дрожи в его теле, по каждой нотке в его голосе.

Я беру его лицо в свои руки и неторопливо, глядя ему прямо в глаза, говорю: — Тогда я тебя прощаю.

Он перестает дышать. Его лицо бледнеет.

— Ч-что?

— Жизнь продолжается, Броуди. Мы не можем исправить совершенные ошибки, мы можем только стараться поступать лучше в будущем. Если есть возможность загладить вину, мы ею воспользуемся, но если такой возможности нет, то остается только учиться и двигаться вперед с новым пониманием, новым смирением и стараться творить добро. Все, что мы можем сделать, – это изо всех сил стараться быть хорошими. Если ты стараешься, то, что бы ни случилось в прошлом, ты хороший человек. Нет ничего непростительного, если ты искренне раскаиваешься. Пусть твои грехи станут твоими учителями, а не крестом, на котором ты себя распинаешь.

Я нежно целую его в губы. В его глазах стоят непролитые слезы.

— Что бы ты ни сделал, это в прошлом, — шепчу я. — Все кончено. Ты сожалеешь, ты хороший человек, и я тебя прощаю.

Из груди Броуди вырывается всхлипывание. Дрожа, он опускается на колени, обхватывает меня руками за бедра и прячет лицо в моем платье. Затем начинает плакать, его плечи трясутся.

На мгновение я теряю дар речи, застыв в изумлении. Что бы ни терзало его совесть, он так долго держал это в себе, так долго ненавидел себя, что мои слова «я тебя прощаю» буквально поставили его на колени.

Меня переполняют эмоции. Руки дрожат. Я кладу их ему на плечи, не зная, что делать, и просто смотрю, как он рыдает у моих ног, омывая свою душу.

Грейс

Ужин проходит почти в полной тишине.

Мы с Броуди сидим бок о бок, держась за руки под обеденным столом. Мы оба слишком измотаны, но в то же время слишком напряжены, чтобы говорить. Магда прислуживает нам, ловко и бесшумно подавая блюда и убирая со стола. Она переводит взгляд с одного на другого, оценивая наше хрупкое состояние, словно двух обнаженных, напуганных существ, выброшенных на незнакомый берег.

Броуди пьет слишком много вина. Он бледный, вспотевший, взъерошенный, выглядит так, будто только что свалился со скалы и переломал себе все кости.

Что касается меня? Я могу судить только по взгляду Магды, когда она смотрит на меня, по ее настороженному, ястребиному выражению лица, как будто она вот-вот позвонит в службу спасения.

— Съешь еще, — мягко по-испански уговаривает она меня, указывая сервировочной ложкой на блюдо с запеканкой в своей руке.

Это куриные энчиладас с зеленым соусом, восхитительно сочные. За последние десять минут Магда уже пять раз уговаривала меня взять вторую порцию. Броуди слегка преувеличил, когда сказал, что она приготовила очень много. На кухонном столе под алюминиевой фольгой дымятся несколько блюд, а в духовке