Их беда. Друзья моего отца - Элис Екс

Мама.

Она погибла, когда мне было всего пять. Я почти ничего не помню. Только обрывки, которые жгут до сих пор.

Её тёплые ладони, пахнущие ванильным кремом, когда она заправляла мне волосы за ухо перед сном. Её смех — звонкий, немного хрипловатый, когда она кружила меня по комнате под старую пластинку. Запах её волос — сладкий, с ноткой духов «Шанель», который я до сих пор чувствую иногда в случайных прохожих. Она называла меня «моя маленькая бунтарка» и обещала, что мы обязательно уедем вдвоём «туда, где никто не будет командовать».

А потом — пустота.

Однажды утром она просто исчезла. Отец стоял в дверях моей комнаты, лицо каменное, глаза пустые. «Мамы больше нет, Лола. Не спрашивай». Я плакала, цеплялась за его брюки, кричала «где мама?!», а он только отрывал мои пальцы и повторял: «Хватит. Это не для маленьких девочек». Ни похорон, которые я бы запомнила. Ни объяснения. Ни одной фотографии на видном месте. Только молчание и злость, которая с каждым годом становилась тяжелее.

Я так и не узнала, как это произошло. Авария? Болезнь? Что-то страшное, о чём он решил, что мне «не нужно»? Или… что-то, в чём он винил её саму? Теперь, когда он назвал меня «шлюхой, как мать», я вдруг почувствовала, что правда где-то рядом. И эта правда, наверное, тоже была грязной. Как и всё в нашей семье.

Слёзы хлынули с новой силой. Я свернулась калачиком прямо на грязном полу, обхватила колени руками и зарыдала так, что тело начало трястись. Грудь сжимало, будто кто-то давил на неё коленом. Я кусала губу до крови, чтобы не завыть в голос, но всё равно вырвался сдавленный, жалобный всхлип.

— Мама… — прошептала я в пустоту, и голос сорвался. — Если бы ты была здесь… ты бы не дала ему так со мной… Правда?

Я зажмурилась, и перед глазами вспыхнул последний чёткий образ: мама наклоняется надо мной, целует в лоб и шепчет: «Никогда не бойся быть собой, малышка. Даже если весь мир против».

А теперь я здесь. В подсобке. Запертая. Преданная своим же отцом.

И единственное, чего мне хотелось по-настоящему — это чтобы Лев и Горький нашли меня. Чтобы они обняли так же крепко, как когда-то мама. Чтобы хоть кто-то посмотрел на меня не как на «шлюху» и «дрянь», а как на человека.

Я прижалась щекой к холодному полу и тихо, безнадёжно заплакала, пока слёзы не начали собираться в маленькую лужицу под моим лицом.

Не знаю, сколько я так пролежала — минуты, часы, вечность. Время в этой вонючей подсобке потеряло всякий смысл. Горло горело, как будто я наглоталась раскалённых углей, язык распух, а глаза опухли так, что едва открывались. Я то всхлипывала, то просто лежала, уставившись в одну точку на стене, и шептала их имена, как молитву:

— Лев… Гордый… пожалуйста… заберите меня отсюда…

Вдруг за дверью послышались тяжёлые шаги. Замок щёлкнул.

Сердце дёрнулось так резко, что я аж подскочила на коленях. Надежда вспыхнула горячей волной — может, он передумал? Может, пришёл сам? Может, сейчас всё объяснит?

Дверь открылась со скрипом. В подсобку вошёл один из людей отца — тот самый седой, с жёстким лицом и опущенными глазами. В руке он держал обычную пластиковую бутылку воды. Не глядя на меня, он молча сделал пару шагов и поставил бутылку на пол в метре от меня, как будто кормил собаку.

Я с трудом села, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Руки дрожали так, что я едва не упала обратно.

— Где папа? — вырвалось у меня хрипло, голос звучал отвратительно — сорванный, слабый, как у старухи. Я подползла ближе на коленях. — Позовите его… пожалуйста. Я хочу с ним поговорить. Скажите ему, что я хочу поговорить! Мне нужно объяснить… я не… я не то, что он думает!

Мужик даже не повернул головы. Ни слова. Ни взгляда. Будто я была пустым местом. Он просто развернулся и пошёл к выходу, тяжёлые ботинки гулко стукнули по бетону.

— Эй! Подождите! — я рванулась вперёд, протягивая руку, пальцы едва не коснулись его штанины. — Скажите ему! Я хочу поговорить! Я просто… пожалуйста!

Дверь уже закрывалась. Щёлкнул замок.

Я осталась одна. Снова.

Бутылка стояла передо мной, как насмешка. Руки тряслись, когда я наконец схватила её и открутила крышку. Вода была тёплой, почти противной, но я жадно сделала несколько больших глотков. Часть пролилась на подбородок и шею, капли стекали за воротник. Слёзы снова покатились — теперь уже от чистого бессилия