Паслен - Кери Лейк

Гнев в его голосе казался тщательно приглушенным, как будто он сдерживал ярость внутри себя.

-Я бы спас ее .

-Тогда ты лучший человек, чем твой отец .

Он оглянулся через плечо и усмехнулся.

-А что ты знаешь о доброте людей?

Люстина опустила взгляд, все еще теребя свое платье.

-На самом деле я ничего не знала об их доброте, пока не встретила тебя .

-Если ты думаешь, что я хороший, то ты дура .

Ей пришлось напомнить себе, что не следует обижаться. Прошло не так много времени с тех пор, как она потеряла свою собственную мать, что она не могла вспомнить горечь и гнев. Негодование, которое она испытывала по отношению ко всему миру.

-Я не виню тебя за твои слова. Я понимаю эту боль. Этот гнев. Я чувствовала это в течение многих лет .

-Откуда ты можешь знать, что я чувствую? Твоя мать была ведьмой.

В тот момент, когда слова сорвались с его губ, выражение раскаяния и боли охватило его. Тем не менее, он продолжал свои обидные слова, и Люстина милостиво придержала язык, позволив ему дать волю своей ярости. Потому что она знала, что если бы это оставалось бурлящим внутри него, то могло бы перерасти в насилие.

-Если ты чувствовала то же, что и я, по отношению к своей собственной матери, если ты вообще ей сочувствовала, тогда, возможно, ты тоже ведьма .

Она сдержала слезы от его обвинения и вздернула подбородок.

-Будь то ведьма или ангел, материнская любовь одинакова. Не позволяй этой боли изменить твое сердце, мой господин. Она бы не хотела этого для тебя .

-Не продолжай говорить мне, чего хотела бы моя мать. Несколько случайных встреч с ней не делают тебя посвященной в ее желания .

-Мне не нужно было знать ее больше, чем несколько случайных встреч, чтобы понять, что она хороша. Настолько редкая и хорошая, что ее отсутствие будет встречено с непостижимыми последствиями .

Его глаза заострились, как у хищника.

-Говорит девушка, мать которой сожгли на костре. Это одно из ее нелепых пророчеств? Возможно, ей было лучше .

Именно тогда Люстина поняла, что он зашел слишком далеко.

Погрузился в глубины иррациональной боли, что она, возможно, не смогла бы спасти его в тот момент. Она опустила взгляд, чтобы скрыть слезы, которые скатились по ее щекам.

-Возможно, моей матери не была дарована благодать христианских похорон, но я любила ее не меньше, чем ты любил свою. И если это делает меня ведьмой в твоих глазах, то ты так же слеп, как и все остальные.

Она повернулась, чтобы уйти, но почувствовала сильную хватку на своей руке.

-Ты не уходишь от меня. Никогда!

Его гнев достиг уровня, которого она никогда раньше не видела, его глаза были такими же черными, как в тот день в лесу. Больше не скорбящий мальчик, о котором она заботилась, а ужасающая угроза.

Выкручивая руку, она боролась с его стальной хваткой, чтобы высвободиться.

-Ты не прикасаешься ко мне так, как будто я твоя собственность. Никогда.

-Это именно то, что ты есть!

С некоторым усилием она наконец вырвалась из его хватки.

-Я никогда никому не буду принадлежать. Меньше всего тебе!

Он дернулся к ней, но одна из пенташей вошла в собор, и они оба резко остановились.

-Что здесь происходит? - спросила пенташ, переводя взгляд с Люстины на барона.

Сделав шаг назад, барон, казалось, собрался с духом, возможно, впервые за последние несколько минут. Он прочистил горло, его глаза снова стали спокойными голубыми.

- Люстина была просто ...предлагала утешительное слово .

Ложное признание разрывало ей сердце, зная, что она совсем не утешила его. На самом деле, с ним, скорее всего, все было бы в порядке, если бы она оставила его одного играть музыку, которую так любила его мать.

-Милорд, ваш отец попросил меня привести вас. Он и епископ Венейбл хотели бы поговорить с вами.

Барон кивнул с видом, который показался Лустине поражением, и, не сказав больше ни слова, проскользнул мимо нее.

2 9

ФАРРИН

Стук, стук, стук.

Звук достиг моих ушей сквозь пустоту, и я открыла глаза в темной спальне. Дерево снаружи отчаянно дрожало, его тонкие ветви, как пальцы, скользили по стеклу. Поднялся ветер, свистящий в стекле, как предсмертное дыхание ночи.

Застонав от изнеможения, я отвернулась от него.

стук, стук, стук.

стук, стук, стук.

Обернув подушку вокруг головы, я зажмурила глаза в поисках сна, который мне наверняка понадобится к следующему утру.

Постукивание, постукивание, постукивание…

Звук проник в мою голову, и даже если он оставался приглушенным через подушку, я все еще могла слышать его в своих мыслях.

Отбросив подушку, я села в кровати, уставившись через комнату на надоедливую маленькую ветку, которую мне так сильно хотелось сломать.

Вместо этого я взяла свой халат с изножья кровати, куда бросила его ранее, и на цыпочках подошла к двери. По пути я схватила фонарь, все еще горевший на каминной полке, и чуть-чуть увеличила его мощность, отчего в комнате стало светлее.

Внешний коридор был пуст, и я обратила особое внимание на перекресток в конце его, где я впервые увидела Ван Круа. На этом фронте все было тихо, и, не заметив никаких признаков движения, я выскользнула из своей комнаты, прошла по длинному коридору к лестнице, откуда последовала по соединительным переходам в западное крыло собора, направляясь в библиотеку.

В детстве, когда я чувствовала страх или беспокойство по ночам, либо моя тетя произносила небольшую юмористическую песенку, которую она сочинила, чтобы отпугнуть монстров, либо я доставала книгу и отвлекалась в другом мире. Это всегда срабатывало. В конце концов я изматывала себя и просыпалась на следующее утро с книгой, лежащей у меня на лице. Конечно, сказки всегда были моими любимыми, но я не была привередливой. Пока это отвлекало меня от теней в комнате, я бы прочитала что угодно.

Звук, эхом разнесшийся по коридору, заставил меня остановиться. Мощная мелодия, которая поглощала воздух. Я последовала за его унылым тембром по пути в органный зал. И там, перед инструментом, занимавшим всю стену, сидел Ван Круа.

Черный шелк его мантии свисал со скамьи, и его тело двигалось с каждым трансцендентным аккордом. Навязчивый звук нес в себе атмосферу меланхолии и обреченности. Каждая нота была настолько замысловатой, что я