Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Получается?

— Плохо.

— Роман.

— Местами средне.

— Уже ближе к правде.

Он почти улыбнулся.

— Ася снова рисует. Не дом. Пока галстуки, папу со стаканом, Семёна на крыше и клей, который “выстоял”. Марк снова пишет. Сегодня он сказал, что семейный доклад не должен выглядеть как отчёт о состоянии дел.

— Мудрый человек.

— Да. И я впервые не предложил ему готовую структуру после этого.

— Вас надо наградить печеньем.

— Ася уже наградила блёстками.

— Видела.

Он посмотрел на рукав, будто проверил, не осталось ли следов.

— Они везде.

— Блёстки — это последствия выбора.

— Я заметил.

Мы оба улыбнулись.

А потом тишина вернулась.

Но уже не пустая.

Роман положил руки на стол.

Открыто.

Без коробочки.

Без договора.

Без кольца.

— Вера, я не прошу тебя стать мамой по контракту.

Фраза прозвучала так спокойно, что у меня внутри всё остановилось и продолжило движение уже иначе.

Он впервые сказал это полностью.

То самое название, тот самый страх, ту самую ловушку, вокруг которой мы ходили столько глав чужой жизни.

— Я не прошу тебя вернуться ради детей, — продолжил он. — Хотя они ждут. И я не прошу ради дома. Хотя дом ждёт тоже, как бы странно это ни звучало. Я не прошу ради комиссии, совета, Алисы или того, что будет дальше. Я прошу выбрать нас только если ты сама этого хочешь.

Я смотрела на него.

И не находила шутку.

Совсем.

— Нас? — спросила я.

— Меня. Детей. Этот дом. Всё сложное, неровное, неидеальное, что с этим связано. Но не вместо себя. Вместе с собой.

Он говорил не идеально.

Слава богу.

Идеальные речи я больше не выносила.

— Я не могу обещать, что перестану ошибаться, — сказал он. — Не могу обещать, что больше никогда не захочу всё проконтролировать. Это будет ложью. Но я могу обещать, что буду останавливаться. Слушать. Спрашивать. Учиться. И если снова сделаю из любви проект, ты имеешь право сказать мне об этом до того, как уйдёшь.

— А если я всё равно уйду?

Он выдержал.

— Тогда я не буду считать это предательством.

— Даже если будет страшно?

— Особенно если будет страшно.

Я отвела взгляд к окну.

Там отражалась кухня.

Моя зелёная кружка.

Роман напротив.

Беспорядок на столе, который никто не спешил убирать.

И я.

Не в центре.

Рядом.

Как на Асином рисунке.

— Я боюсь, — сказала я.

— Я тоже.

— Я не знаю, получится ли.

— Я тоже.

— Не вздумайте сейчас сказать, что мы составим план.

Он закрыл рот.

Я посмотрела на него.

— Вы хотели?

— Очень.

Я рассмеялась.

Не потому что стало легко.

Потому что стало живо.

Роман улыбнулся тоже. Не широко. Не свободно ещё. Но тепло.

— Можно я скажу честно? — спросила я.

— Да.

— Я хочу вернуться.

Он не двинулся.

Только глаза стали внимательнее.

— Но не хочу возвращаться в ту же точку, — продолжила я. — Я не хочу снова становиться человеком, который всем нужен, пока самой ей негде поставить себя. Если я вернусь, мне нужно место не в гостевой. Не в роли. Не в договоре. В жизни. С моими вещами, привычками, странностями, правом спорить, правом уходить на час к своей кухне и правом не быть всегда правильной.

— Да.

— Не соглашайтесь слишком быстро.

— Я не соглашаюсь. Я принимаю.

Вот кто его этому научил?

Точно не я.

Я бы запомнила.

— И ещё, — сказала я. — С детьми мы будем говорить честно. Не “Вера теперь навсегда”. Не “всё решено”. А “мы пробуем жить по-настоящему, и взрослые будут очень стараться не ломать это красивыми словами”.

— Хорошо.

— С Алисой тоже нужно будет выстроить честные границы. Не войну. Не красивое изгнание. Детям не нужен ещё один фронт взрослых.

— Я согласен.

— И никаких ужинов для подтверждения нашей стабильности.

— Никогда.

— Никогда — опасное слово.

— Тогда: без твоего желания.

— Уже лучше.

Он смотрел на меня.

И я вдруг поняла, что жду не обещания.

А жеста.

Не большого.

Не театрального.

Такого, который покажет: он понял не только словами.

— Роман, — сказала я. — Я хочу забрать свои вещи из квартиры не сегодня. И не все сразу. Я не хочу переезд как решение вопроса.

— Хорошо.

— Но кое-что привезу.

— Что?

Я улыбнулась.

— Увидите.

Он не спросил.

Вот это было важнее всего.

Не спросил, чтобы контролировать.

Не уточнил, чтобы подготовиться.

Не предложил машину, коробки, людей, удобное время и план перемещения имущества.

Просто кивнул.

— Когда?

— Скоро.

— Я буду ждать.

— Осторожнее с этой фразой. В прошлый раз я ушла.

— Теперь я жду не чтобы вернуть. А чтобы встретить, если придёшь.

Я посмотрела на него.

И впервые за долгое время не почувствовала, что меня тянут.

Только что передо мной открыли дверь.

Не заперли.

Не украсили.

Не подписали.

Открыли.

Домой я вернулась поздно.

Не потому что сбежала.

Потому что нужно было сделать это правильно.

Я собрала коробку сама.

Не большую. Самую обычную, из-под каких-то старых книг, с чуть помятым углом. На дно положила полотенце, потом кружки. Белую с лисой. Чашку с надписью “Я не спорю, я объясняю”. Синюю, которую давно надо было выбросить, но я не выбросила из упрямства. Маленькую жёлтую, слишком солнечную для моей кухни и, возможно, идеальную для Аси. Серую широкую — для Марка, хотя я уже заранее знала, что он скажет: “Я не просил кружку”. Именно поэтому она была нужна. И одну пустую — без рисунка. Для Романа.

Пусть учится пить чай без статуса.

Перед выходом я посмотрела на свою кухню.

— Я не ухожу навсегда, — сказала ей. — Не радуйся.

Кухня промолчала с достоинством женщины, которая давно всё поняла раньше меня.

У дома Ветровых я не стала звонить Роману.

Позвонила в дверь.

Открыла Инга Павловна.

Увидела коробку.

Посмотрела на меня.

Потом на коробку.

Потом снова на меня.

— Вера Соколова, — сказала она очень строго, — надеюсь, это не очередной проект.

— Нет, Инга Павловна. Это кружки.

Пауза.

— Сколько?

— Несколько.

— Для чего?

Я прижала коробку к себе.

— Чтобы моя зелёная не стояла здесь одна.

Она смотрела на меня долго.

Потом отступила.