Лаванда и ментол - Александра Дмитриевна Рябкина

Поняла, что это бесполезно, после того, как несколько суток провела в шкафу, куда ее посадил смешной старичок. Правда, теперь он почти не улыбался. И ходил без трости. Обман, который маленькая Су Ен не могла разобрать. Зачем придумывать хромоту, когда на самом деле незнакомец, на лице которого отныне была угрожающая ухмылка, уверенно расхаживал по своему поместью. За его спиной Су Ен то и дело видела призрачный лисий хвост.

Правдой оставалось одно – старичок все еще пах сладкой сливой. Однако аромат теперь ощущался приторно-вязким, будто мякоть перезрела и начала портиться.

– Милая, мы делаем это для твоего же блага, – слышался голос старика. Су Ен все никак не запоминала, как его звали. То ли дядюшка Ман Хи, то ли Мин Чул. Хотя… она была так напугана, что незнакомца могли и вовсе звать Бо Рым. Все эти имена все равно не сохранились бы в ее голове.

Лежа на боку и прижав к себе колени, Су Ен тряслась. Ей было холодно, страшно, а еще она безумно хотела есть и пить. Казалось, перевертыши нарочно морили и истязали ее, словно чего-то хотели. Только чего? Су Ен не понимала, хоть и задавала иногда этот вопрос.

Ответом всегда служило недовольное фырканье старика и его родственников, когда кто-то из них ненароком прикасался к Су Ен. Нет, они не делали ей больно, просто или поправляли волосы, или заворачивали рукавчики кофты.

А после в ожидании смотрели. Ждали чего-то. Но чего?

Су Ен уже не так часто задавалась этим вопросом, а просто безразлично щурилась, уставившись в глаза напротив. Она стала упертой.

Сколько уже прошло?

Достаточно, чтобы она выросла из тех вещей, в которые была одета, когда попала в этот старый дом. В шкафу за это время успело смениться несколько пауков, которых Су Ен там видела. Она ненавидела пауков.

– Я хочу домой. – Губы потрескались и ужасно болели. Но вместо того чтобы плакать и кричать, Су Ен думала. В редкие мгновения, когда ее выводили из мрачной комнаты, она подмечала детали, куда более интересные, чем имена жителей дома с привидениями.

Клены, пестреющие осенними красками; листва, опускающаяся на землю. Но важно было другое: Су Ен не видела забора. За пределами поместья простирался бескрайний лес, то вздымаясь ввысь, то снова опускаясь.

Конечно, она не знала, где находилась. Но понимала, что оставаться здесь надолго нельзя.

– Мои родители… – иногда хныкала Су Ен, терпя, пока юркие девушки умывали ее.

– Они скажут нам только спасибо. – Они отвечали каждый раз одно и то же, отчего даже тихая и сонная внутренняя волчица скалилась на сердобольных и обманчиво приветливых перевертышей.

Они не были волками. Никто из них. Это Су Ен тоже усвоила одним из первых. Волки бы никогда не поступили так с ребенком.

– Ну что, юная госпожа? – Старик то-ли-Ман-Хи-то-ли-Бо-Рым спрашивал это у Су Ен каждый раз, когда чего-то от нее ждал. И, как обычно, она просто вопросительно склоняла голову. Су Ен и не хотела понимать, что от нее требуют.

Первым ее порывом было показать язык перевертышу, но она, стиснув зубы, сдержала детскую злость. Почти полностью. Сложнее было удержать рвущийся наружу оскал.

– Снова будешь упрямиться?

Су Ен сложила ручки на груди, до боли сжав кулачки, и отвернулась. За последнее время, в течение которого она через щелочку в двери видела отблески луны, Су Ен усвоила много уроков.

Нельзя кричать.

Нельзя плакать.

Нельзя высказывать недовольство.

Нельзя издавать громкие звуки.

И нельзя… показывать свои чувства.

Маленькая Су Ен почти перестала говорить, зато ее внутренний зверь, слишком рано пробудившись, с каждым днем все чаще огрызался. Это причиняло боль. Особенно когда он грызся и выпускал когти, мечтая вырваться наружу. Пожалуй, только в такие ночи Су Ен не сдерживала громких рыданий.

Больше волчицы пугала лишь гроза, превращавшая заточение Су Ен в настоящий ад. От грома тряслись стены шкафа, вибрация расходилась во все стороны.

Гроза.

*Настоящее время*

Гром эхом звучал в ушах Су Ен.

Она задыхалась. Легкие горели, а голова раскалывалась от боли. Но Су Ен понимала, что находилась уже не в старом ханоке, а в машине. Скрючилась на заднем сиденье, вцепившись в плед, а за рулем сидел ее нареченный и, иногда поглядывая на нее, вдавливал педаль в пол. Она видела его. Узнавала его.

Ее окутывал запах тревоги и теплого зеленого чая.

– Мы скоро приедем к твоему отцу, Су Ен, потерпи. – Голос Юн Хо дрожал.

– Не торопись, – просипела в ответ Су Ен. – Не хватало еще попасть в аварию на скользкой дороге.

– Ты пришла в себя! – воскликнул Юн Хо, и машину тряхнуло. Су Ен словно плавала в каком-то горьком желе, а из-за тряски ощущения стали правдоподобнее.

Она заметила, с какой скоростью работали дворники, убирая с лобового стекла потоки дождя. Над Сеулом разверзлись небеса. И это так напоминало ужас, хлынувший в ее голову: неиссякаемый поток картинок, которые словно не имели отношения к ней.

Папа. Ей нужно к папе.

Расспросить его обо всем. Иначе от липкого ощущения на коже не спасет даже горячая вода в ванной. Многолетние кошмары будто приняли физическое воплощение и теперь стали реальнее и ближе, чем Су Ен представляла.

Тошнотворный запах спелой сливы в носу угрожающе затмевал аромат Юн Хо, что само по себе было невозможным.

Скрипнули тормоза, зад машины повело, и наступил покой, отдающийся в ушах быстрым биением капель дождя о стекло и крышу. Грома больше не было.

Су Ен попыталась сесть, но вялое тело не слушалось, словно кто-то вколол ей слоновую дозу транквилизатора. Она завалилась обратно на сиденье, неприятно подвернув руку.

Хлопнула дверь. Дважды.

Юн Хо появился рядом с Су Ен. Она не только видела его встревоженный взгляд, но и чувствовала, как руки ее сильного и непрошибаемого волколака тряслись, прижимая к широкой груди ее тело.

По их парной связи в Су Ен перетекали слишком громкие эмоции: страх, нервозность и злость. Казалось, Юн Хо злился за что-то на себя, но Су Ен оставалось только прильнуть к своему нареченному, сжимая его плечи.

– Все уже хорошо, – зашептала Су Ен, прикрыв глаза. Она не заметила, когда очутилась в теплом коконе рук своего волколака. Сидела на его коленях, а Юн Хо носом уткнулся в изгиб ее шеи.

За пределами салона царило ненастье, барабанил ливень, все глубже опускалась ночь – холодная и непредсказуемая. Тишина машины казалась такой теплой и родной, что Су Ен, словно волшебнику, сцеживающему свои воспоминания в пробирку, хотелось собрать ее в склянку и сохранить на память.