Магнит для ангелов - Тимофей Александрович Решетов

исходило интенсивное чувство близости и родства. Мужской дух спокойно и все так же отрешенно положил руку Севе на лоб, и второй светящийся луч упал с неба – в самый центр его головы. Отовсюду послышались смех и радостное пение, похожее на журчание веселого хрустального ручейка.

– Ты должен очиститься, иначе сгоришь в огне Всевышнего, – услышал Сева. – Да помогут тебе Любовь и Истина!

Фигуры незаметно исчезли, и наступила звонкая тишина. Постепенно разлитый повсюду незримый свет впитался в окружающую обстановку и снова сделался невидимым. Сева открыл глаза. Он по-прежнему лежал на своей кровати. За окном было еще темно, но небо уже окрасилось предрассветной синевой. Он вдруг почувствовал себя в буквальном смысле родившимся заново. Хотя измотанное тело его было пока еще слишком слабым, душа будто обновилась и ликовала. Сева молча лежал и глядел в окно, а перед его внутренним взором проносились неведомые прежде образы каких-то новых мистических горизонтов. Образы эти были настолько светлыми и эмоционально насыщенными, что из глаз Севы потекли слезы. Долго еще он не мог заснуть, но постепенно возбуждение прошло, и он забылся легким чутким сном.

Когда он снова проснулся, за окном совсем уже по-весеннему светило солнышко, и весь его жилблок был наполнен радостными теплыми лучами. Он молча смотрел на это приятное глазу зрелище, и душа его проникалась благостным настроением. Без особого усилия Сева поднялся и сел в своей кровати, с удовольствием потянулся и размял пальцы на руках и ногах. Затем он встал и неуверенным шагом направился на кухню, где налил себе большой стакан простой воды и выпил ее большими глотками.

Тело впитало эту порцию влаги, как иссохшаяся земля, жадно и стремительно, и потребовало еще. Напившись вдоволь, он, пошатываясь, направился в гигиенический блок, налил полную ванну теплой воды и с удовольствием погрузил в нее свое тело. Однако, как он ни старался, ему никак не удавалось утолить охвативший его странный мистический огонь: влажности обыкновенной воды для этого было явно недостаточно. Впрочем, этот внутренний жар не создавал никакого физического неудобства, наоборот, собственное тело казалось Севе обновленным и как будто отлитым из стали. Каждый вдох наполнял душу тихим блаженством, от которого голова даже немного кружилась.

После погружения в водную стихию Сева всерьез задумался о пище. Впервые за все время своего постельного режима ему по-настоящему захотелось есть. Инстинкт убедительно напомнил ему о необходимости тщательно заботиться о собственном теле, и он, недолго думая, оделся и вышел на улицу. В тот миг ему и в голову не могло прийти, что в этот блок он больше не вернется, да, впрочем, это его особо и не заботило. Он понимал отчетливо, без тени сомнения, что жизнь его стала теперь совсем иной и никогда снова не будет прежней. Каждое мгновение казалось настолько захватывающим, настолько самодостаточным, что необходимость всяческих проекций или ожиданий полностью исчезла.

Последний день в городе

В этом возвышенном состоянии Сева выпорхнул на улицу. Запах весны, обильно разлитый уже в воздухе, немедленно поверг его на ближайшую лавочку, куда он вынужден был приземлиться, дабы совладать с приступом эйфорического головокружения. Солнечные лучи, увлекшиеся чудесной игрой бликов и полутеней, насыщали все окружающее ликование природы неописуемым блеском новизны. Деревья, полностью пробудившиеся от зимней спячки, напряженно готовились теперь к совершению неизбежно грядущего изумрудного таинства. Их стыдливо обнаженные ветви весело покачивались, увлеченные невинной шалостью игры самозабвенно и шумно ликующих малых пташек, только что переживших очередную параболу морозного времени года. Даже безжизненно-недвижные глыбы уходящих ввысь суровых небоскребистых зданий, казалось, радовались наполнявшему все пространство города яркому сиянию, насыщая эту плотную атмосферу разноцветными бликами своих стеклянных стен на фоне безукоризненно голубого бездонного неба.

Немного придя в себя и надышавшись вдоволь свободно реющим ветерком просыпающегося от зимнего сна мира, насытившись его пьянящей игрой света и звоном капели, Сева покинул приютившую его гостеприимную лавочку и двинулся дальше, навстречу неведомым поворотам колеса Фортуны.

Проходя бульваром, он приметил двух симпатичных подружек в модных пестреньких спецкостюмчиках, которые, манерно жестикулируя и похотливо виляя бедрами, взахлеб информировали друг друга о своих разнообразных планах на ближайшие дни. Не желая беспокоить их своим огненным духом, Сева бережно закутался в уютный капюшон своего спецкостюма, но в итоге не удержался и «лизнул» одну из них в щечку метким пристрелянным взглядом, отчего та густо зарумянилась, давая второй подружке повод для многозначительных и вполне обоснованных упреков в адрес всего мужского населения Вселенной.

Пошатавшись еще немного по преображающимся окрестным переулкам, Сева оказался на набережной, где среди кустов и скамеек обнаружил, наконец, одинокую горбато-бородатую фигуру Михеича, сосредоточенно погруженного в глубокомысленный процесс подледного кормления речной рыбы. Никак особо не реагируя на это неожиданное совпадение траекторий, Сева как бы между прочим остановился рядом со стариком и некоторое время вместе с ним внимательно наблюдал за процессом.

– Что шепчут волны, Михеич? – осторожно поинтересовался он после длительного напряженного молчания.

– А, лопушок, – не отрываясь от процесса, пробубнил Михеич, как будто только что заметил своего старого знакомого, – да вишь, рыба нонче ня та. Ишь носится, как мутант угорелый… Ну-ка, ну-ка…

Он изловчился и зашвырнул приличный кусок рыбьего корма в самую середину левой полыньи. Вода вспенилась, и огромная пасть с хлюпаньем сомкнулась над поверхностью мутной воды. Михеич удовлетворенно потер руки и заулыбался в бороду:

– Ну вот! Сделал дело – так хош пой, хош пляши! Ну что, лопушок, ха-ха, а ты, я погляжу, оклямалси. Ну, то-то. А то ишь моду взял: дурня валять…

– Михеич, – заулыбался Сева, сделав широкий жест руками, – красота-то ведь какая! Вона ведь чо творится-то!

– Ну, ну! – деловито прищурился Михеич, – красота-то она – знамо дело. Да токма ты, опять жэш, через чур не балуй, тудыемать. Эдак и до слабоумия допрыгаисси, а толку чуть. Радось-то она, понятно што великая, однако ж всяко дело без пределу – хуже пересолу. Так что скромничай поболе, лопушок, и осмотряйси. Ты щас вона какой открытый, а бесу того и надыть, налетит опять, тудюемать, не отмахаисси…

– Спасибо за заботу, Михеич, – остепенился Сева. Пока они молча прогуливались вдоль набережной, он сосредоточенно вспоминал события минувшей ночи, соображая, стоит ли, и если стоит, то как рассказать об этом старику. Отчего-то Сева был полон уверенности, что все, что надо, тот и так уже знает, видит, чувствует, и поэтому решил пока не выступать.

– Однако ж, – после продолжительного молчания констатировал Михеич, как бы отвечая на Севины раздумья, – высокая честь тибе выпала, лопушок. Видать, в паломники пойдешь, в путь-дорогу… Скажу-тка тибе